Эх, сама была в девках, везде хотелось ходить – и на ярмонки, и на вечерины, но родители не позволяли. Теперь она – мужняя жена, без Ивана всякое веселье мимо. Можно, конечно, и на гулянье сходить, но если кто недобрый на язык увидит – осудят: скажут, пошла Соколова вразнос. Люди разные бывают, это неженатым все позволено, а ей – нет! Ишь, говорят: «разговеться маленько». Знаем мы это маленько. Парни хлебнут хмельного квасу или вина, если кому по карману, и сходятся стенка на стенку драться на кулачки. Победители, даром что с разбитой рожей, все равно молодцы, остаются на игрище с девками, побежденные – убираются восвояси.
Девки на посаде есть всякие. Есть и такие, что оторви да брось – из хороших семей на игрища не пускают, говорят, там одно охульство. Видано ли дело – задрав подол, через костер прыгать или в угадалки играть. Стыдобушка, а им весело – молодые, глупые.
Угадалки эти – сущий срам. Девка становится спиной к парням, а один из них до нее дотрагивается, иногда сильно, почти толкает, иногда ласково. Она должна угадать, кто. Если угадает, то получает подарок, а если нет – целует того, кто дотрагивался, даром что не люб – по уговору.
Феклуша тоже просится на игрища, но я не пущу ее, – решила Аграфена, – плохого набраться – раз – два постараться. Пусть лучше к старцу Галактиону пойдет, святости набирается, оно полезнее, чем бесовские вечерины.
Да разве удержишь молодую в праздничный день! Скажет, что-де пошла на ярманку, а сама в хоровод. На ярманку сходить не грех, особливо если по торговому делу, а на срамные игрища – большая докука.
Аграфена встала, задумалась.
А что, на ярманку и самой можно, никто не осудит. И по делу, и веселия для.
В воскресный день поутру Аграфена принялась одеваться к выходу: достала белила, румяна, сурьмы. Покрыла лицо набело, навела румянец, подправила изгиб бровей. Посмотрела на себя в зеркало – красавица писаная! Теперь можно и на люди.
Нарядившись по праздничному, в тафтяной[47] сарафан с серебряными пуговицами по переду и парчовую душегрею[48], Соколова решила прогуляться между торговыми рядами на ярмарке. По случаю праздника там продавали всякую снедь и напитки.
– Аграфена, и ты тут? – из толпы появилась Матрена Мологина. – Нешто на гулянье собралась? Скажите, пожалуйста: и бела, и румяна – что молодка на выданье!
– Скажешь тоже. Я, чай, мужняя жена и себя как надо блюду.
– Вижу, идешь, что та боярыня.
– Далеко нам до бояр.
– Чего тогда нос задираешь?
– Я?
– Ты!
Матрена поджала губы: подумаешь, сходила в приказную избу, с подъячим Ларионом потолковала. Не повод нос задирать.
– Что с тобой, соседка? Чушь собачью несешь – сама же меня просила сходить!
– Так-то оно так, – с обидой сказала Мологина, – только теперь всяк человек говорит, что Соколова нового воеводу поучать ходила. А ежели бы я тебя не послала тогда являть, так и не было бы разговору, пошла бы сама, судачили бы теперь обо мне.
– Так пошто не пошла?
– Недосуг мне: можно подумать, у меня дел нет. Хозяйство-то наше, Мологиных, поболе Соколовского будет, и муж мой не чета твоему Ивану, купчина знатный.
Матрена все больше распалялась, и Аграфена, решив, что расстраивать соседку не нужно, сказала:
– Матрена, уж ты не сердись, пойду я, надобно гостинцев купить.
– Подумаешь, занятая!.. Я, может, тоже спешу, – ответила Мологина и, повернувшись спиной, с достоинством проследовала прочь.
Аграфена повернула в другую сторону и нос к носу столкнулась с подьячим Ларионом.
– Здравствуй, Аграфена! – весело поздоровался тот. – Ну что, решили, когда свадьбу играть станем?
– Ты что, Феклушу сватаешь?
– Когда сватов засылать? Осень, время свадеб, чего тянуть!
– Обожди, добрый молодец. Муж мой, Иван, вернется из похода и решит.
– Не хочу я ждать! Давай я ему грамоту под Москву в Ополчение напишу, все изложу как есть. Воевода с князем Пожарским часто ссылается, вот с оказией письмецо и пошлем. За пару недель под Москву доставят, а то и раньше. Глядишь, на Казанскую[49] и повенчаемся.
– Скорый ты, как я погляжу. А может, у нее жених есть?
– Какой еще жених? Неужто работник твой из лавки, что давеча на меня с кулаками лез? Получил и еще раз получит, я от своего не отступлюсь. Эта девка будет наша.
Подьячий всем видом старался показать, что соперника не потерпит.
Аграфена только головой покачала: «Без мужа я решать дело не буду. Потерпи, когда ратники назад вернутся».
– Я от своих слов не откажусь. Люба мне Феклуша, пусть все знают, – наседал Ларион.
Аграфена и подьячий не видели, как за ними из-за лавочной стены наблюдает Тимоша.
– Сговорились почти что, – пробормотал он и побрел прочь, опустив голову. Ноги несли парня к реке, в голове крутилась недобрая мыслишка:
«К чему жить, если зазноба даже думать не хочет обо мне, только смеется. Ей, по всему видать, другой, богатый мил. Утоплюсь – и все дела!»
Из кабака, что за Пятницкими проезжими воротами, вывалилась веселая компания. Миновав городскую ограду, они двинулись в сторону, откуда слышались звуки скоморошьей музыки.
«Кому-то слезы, а кому-то веселье».