Вологжане с запозданием, но поняли, что рядом с ними жил не просто чудаковатый старик, а настоящий святой мученик, который принял смерть за правду и во спасение юной жизни.
Архиепископ Вологодский и Великопермский Сильвестр, как он сам уверял окружающих, только чудом остался жив. Архиерей печально рассказывал в кругу доверенных лиц, что его четыре раза выводили на казнь, и каждый раз, когда он поднимал глаза к небу, думая о спасении, что-то мешало злодеям привести казнь в исполнение.
Что именно помешало убить его, архиерей не говорил, намекая на волю Всевышнего. Сам он прекрасно знал настоящую причину своего чудесного спасения. Каждый раз, когда его начинали допрашивать, он вспоминал о каких-либо ценностях, хранящихся в тайных местах. В конце концов выдал казакам место тайного погреба на Соборной горе, где была укрыта дьяком Карташовым государева казна. Казаки нашли деньги и очень обрадовались. Атаман был милостив, это и сохранило архиерею жизнь.
Под конец Баловень потребовал от Сильвестра присягнуть на верность королевичу Ладиславу. Архиерей покорно согласился. После клятвы на Евангелии в присутствии казаков Баловень отпустил Сильвестра с миром.
Теперь положение изменилось: бывший пленник – снова полновластный Владыка в своей огромной епархии, князь церкви. Атамана Баловня больше нет рядом, дьяк Истома Карташов убит. Кто еще знает о том, где хранилась государева казна? Кто может упрекнуть его, что, испугавшись пытки, он открыл место хранения сокровищ?
Часть денег ополченцы нашли в обозе Баловня, но сколько исчезло в переметных сумах казаков, не знал никто. Опись поступившего также сгорела, а значит, получается, что не было никакой казны в Вологде, слухи все это.
Сильвестр понял, что беда прошла мимо, расправил плечи и перестал говорить тихим голосом, как в первые три дня после погрома. Теперь он, как и прежде, повелительным тоном без устали раздавал приказы.
Спустя неделю, понимая, что кому-то надо держать ответ за погром, Сильвестр написал князю Пожарскому грамоту, ставшую через века знаменитой. В том письме всю вину за случившееся он свалил на убитых воеводу Долгорукова и дьяка Карташова.
«В нынешнем, господа, году сентября в двадцать второй день, с понедельника на вторник, на остатошном часу ночи, грех ради наших, разорители нашей православной веры и креста Христова ругатели – польские и литовские люди, черкасы, козаки и русские воры пришли на Вологду безвестно, изгоном… и город Вологду взяли, и людей всяких посекли, и церкви Божия поругали, и город и посады выжгли дотла», – писал от имени вологжан архиепископ Сильвестр.
«Окольничего и воеводу Григорья Долгорукова и дьяка Истому Карташева убили, а меня грешного взяли в полон и держали у себя четыре ночи и многажды приводили к казни, и Господь надо мною грешным смилосердствовался: едва жива отпустили», – жаловался на свою судьбу архиерей.
Дальше в письме он излагал события в выгодном для себя свете:
«А как польские и литовские люди пришли к Вологде, грех ради наших, воеводским нерадением и оплошеством, от города отъезжих караулов, на башнях сторожей, на остроге и городовой стене головы и сотников с стрельцами не было».
К этой части письма можно отнестись с доверием. Караулов и сторожей не было, потому что служилых людей в городе ощущался явный недостаток. Но ведь ворота на ночь запирают, и этого достаточно, чтобы не пустить врага в город.
На это у Сильвестра нашлось свое объяснение: «а были у ворот на карауле не многие люди – и те не слыхали, как литовские люди в город вошли… А большие ворота были не замкнуты».
Так вот оно что, ворота на ночь остались открыты! Чья же это промашка? Конечно, воеводы!
Сильвестр и предположить не мог, что ворота могли попросту предательски открыть в нужное время.
«И ноне, господа, город Вологда – жженое место; укрепить для осады и снаряд прибрать некому; а некоторые вологжане жилецкие люди-утеклецы, в город сходится не смеют».
Это он о тех, кто смог убежать в лес и спуститься на лодках вниз по реке.
Завершил свое знаменитое послание Сильвестр пафосным обвинением: «А все, господа, делалось хмелем: пропили город Вологду воеводы».
Князю церкви поверили, ведь оправдаться мертвый воевода и дьяк не могли.
Прошел еще один день после вологодского разорения. Непогребенными оставались тела двух белоризцев, привезенные в город после ночной битвы. Никто не опознал в них родных или близких. Иван Соколов и Аграфена также не поняли, что один из героев – их бывший работник Тимоша. Лица героев были изрублены казацкими саблями, и опознать их без знания особых примет было невозможно.
Когда тела неизвестных воинов переодевали в чистое, из-за пояса у молодого белоризца выпал берестяной цветок-крин – подарок Феклуше, потерянный девушкой в минуту опасности.
Крин бережно положили на грудь воина.
«Видать, дорог ему был этот цветок, раз взял его с собой на смертный бой», – решили вологжане.