Томас выглядел растерянным, словно не вполне понимал, что происходит. Он сознавал, что члены команды ожидали увидеть кого-то совсем дряхлого. Матросы пребывали в сомнениях.
– Идемте с нами, сэр, – сказал наконец один из них и мягко его подтолкнул.
Томасу пришлось дожидаться лоцманского катера. С собой он взял портфель.
– Дочь сказала, что у него больное сердце, – крикнул тот, кто его вел, и велел доставить Томаса на борт.
Его с немалым трудом погрузили на катер и, пожелав удачи, высадили на пароход. Пытаясь из последних сил держаться с достоинством, Томас уселся на первое попавшееся место, отметив про себя, что он далеко не первый пассажир, уже оказавшийся на борту.
Пошарив в портфеле, он вытащил блокнот и в ожидании Кати и Эрики принялся медленно вносить правку в роман о Гёте, позволяя разуму бродить вдали от тех мест, где он сейчас находился, подхватывая ритм предложений, которые написал вчера, воображая, что роман о любви престарелого поэта к юной деве утешит читателя, когда его книги снова будут востребованы в Германии.
Он продолжил работать, когда по громкоговорителю объявили посадку и толпа хлынула на борт. Томас понимал, что, если он останется на месте, Катя с Эрикой быстрее его найдут.
Ему предоставили каюту первого класса, которую пришлось делить с четырьмя другими мужчинами. Поскольку у Томаса была кровать, в то время как остальным пришлось довольствоваться койками и матрасами, попутчики сразу прониклись к нему злобой, которая только усилилась, когда выяснилось, что он немец. Двое мужчин были англичанами и переговаривались между собой, словно он их не слышал.
– Кто его знает, откуда он взялся, этот немец, – заметил один.
– Сбежал от Гитлера, – сказал его компаньон, – занял кровать и, не успеем ахнуть, начнет передавать своим шифровки.
– Ничего, скоро они запоют по-другому. Я видел, как в прошлый раз немцы сдавались в плен, и на это стоило посмотреть. Я сказал одному, что теперь они могут скинуть кайзера, повторил несколько раз, а ему хоть бы что. Не понимал ни слова по-английски или притворялся. Никогда не знаешь, что у немца на уме.
Единственное, чего хотелось Томасу, – это работать. По утрам, найдя ему место, Катя с Эрикой принимались гулять по палубе, с каждым кругом проходя мимо него. Когда ясным погожим вечером Томас предложил уступить место Кате, она почти с возмущением заявила, что тратит силы на поиск свободного места ради того, чтобы он мог писать, а не ради того, чтобы самой нежиться на солнышке.
Раньше мысль о том, что его судьба схожа с судьбой Гёте, не приходила Томасу в голову. Возможно, поэтому работа над книгой была так ему дорога и так затянулась. История невозможной любви, испытание желанием в зрелые годы. Он поднимал голову, обозревая обширное водное пространство, и в памяти всплывали имена и лица: покрасневший Армин Мартенс, обнаженный Вильре Тимпе, склонившийся к нему Пауль Эренберг, нежные губы Клауса Хойзера.
Окажись сейчас перед ним Пауль, плыви Клаус Хойзер на том же пароходе, что бы он им сказал? Какое послание прочел бы в их глазах в полутьме палубы в окружении многочисленных пассажиров? Томас вздохнул, вспоминая, как сжимал в объятиях Клауса Хойзера, как ощущал биение его сердца и участившееся дыхание.
Появились Катя и Эрика; Катя спросила, о чем он задумался.
– О книге, – отвечал он. – Думаю, как улучшить этот отрывок.
В последние дни плавания скученность на пароходе стала совершенно невыносимой, а вода для мытья почти закончилась. Двое его английских компаньонов с трудом сдерживались.
– Ты видал, как жена и дочка носятся с этим немецким слюнтяем? – спросил один.
– Не поймешь, женщина она или мужчина. Удивлюсь, если ее впустят в Америку.
Томас записал в блокноте английское словечко «слюнтяй», которого не понял, но Катя с Эрикой тоже его не знали.
Эрика настояла, чтобы, когда корабль пристал, их пропустили без очереди. Когда они сходили на берег под взглядами измученных пассажиров, которых оттеснили в сторону, чтобы дать пройти Томасу, его жене и дочери, он чувствовал их озлобленные взгляды. Это напомнило ему, как в Мюнхене после революции они с Катей спускались по ступеням оперного театра, шофер ждал, держа наготове Катино норковое манто и Томасово пальто, а обедневшая толпа, в тисках инфляции, взирала на них с затаенной ненавистью.
Внезапно ему пришло в голову, что среди этой толпы мог стоять Адольф Гитлер. Тому не хватило денег на билет, и он явился в надежде, что кто-нибудь уступит ему лишний подешевле. Зимние ночи в Мюнхене холодны. Томас воображал, как Гитлер видит рядом с шофером невозмутимых и холодных Маннов, стремящихся не уронить своего высокого статуса, кивающих знакомым, приветствующих тех, кто им ровня, как и следует людям их положения. Должно быть, в те вечера, когда давали Вагнера, Гитлеру страстно хотелось услышать «Лоэнгрина», «Мейстерзингеров» или «Парсифаля». Вместо этого он был вынужден наблюдать, как разряженные люди, купившие абонемент или снявшие ложи, выходят из автомобилей, а ему приходится вернуться в ночь несолоно хлебавши.
