Конечно, он осудит Гитлера! Но делать это по указке дочери, под пристальным взглядом семьи означало признать свою беспомощность. Если бы Эрика вела себя потише, он давно решился бы сам.
Катя написала дочери, заявив, что опечалена ее тоном; она умышленно говорила за двоих, подчеркнув, как ранило их с Томасом письмо Эрики. Спустя несколько дней Томас сочинил мягкое, умиротворяющее послание, заверив дочь, что недалек тот день, когда он заговорит.
Оба письма лишь разозлили Эрику еще больше.
Несколько дней спустя Томас смотрел из окна кабинета, как Катя, стоя на дорожке, ведущей к дому, забирает письма. Видя, как, распечатав письмо, она нахмурилась, Томас решил, что оно от Эрики. Его удивило, что Катя не поднялась в кабинет, чтобы показать ему письмо. За завтраком они обсуждали текущие дела, ни разу не упомянув Эрику. И только после обеда, когда он пошел искать жену, чтобы, как обычно, предложить ей прогуляться, она показала ему не только сочащееся желчью письмо Эрики, но и черновик заявления, которое составила своим старомодным почерком, – заявления, в котором он осуждал нацистов.
– Выходит, все против меня ополчились? – спросил Томас.
– Никакой спешки нет, – ответила Катя. – К тому же это всего лишь набросок, у тебя выйдет гораздо лучше. Ты сам доведешь его до ума. В нем нет ничего, что противоречило бы твоим убеждениям.
– Выходит, Эрика решила за меня? – спросил он.
– Не Эрика, а я, – ответила Катя.
– Ты действуешь так, как она велела тебе в письме?
– При чем тут ее письмо? Утром я пробежала его глазами. Я и не помню, о чем там было.
Его заявление, опубликованное несколько дней спустя в «Нойе цюрхер цайтунг», открыто осуждая режим, резкостью не отличалось. Письмо было написано под присмотром Кати.
Поначалу письмо почти не получило огласки. Генрих прислал ему теплую записку с благодарностью за высказанную позицию, но больше никто не откликнулся, да и со стороны режима никто пока Томасу не угрожал. Он решил, что у нацистов есть дела поважнее. Единственным последствием стало аннулирование степени почетного доктора, полученной в Боннском университете.
Чем больше Томас размышлял над новостями, тем сильнее ему хотелось написать длинное прочувствованное письмо, которое напечатали бы все газеты мира. Если Эрика хочет злиться, он покажет ей, как выглядит настоящая злость. Если она считает, что нужно дать себе волю, он превзойдет ее в красноречии. Томас не сказал Кате о том, что задумал.
Читатели часто жаловались на длинные предложения и высокопарный тон его прозы. На сей раз Томас намеревался превзойти себя. Он будет говорить с нацистами, используя все способы, которые были в его распоряжении; обратится с главенствующих высот тоном, который служил немецким писателям, когда о нацистах никто и не слышал. Он засыплет их аргументами, их, кого боялись и презирали все, кто верил в свободу и прогресс. Он спросит, словно и впрямь ожидая услышать ответ, как точнее описать состояние, до которого за неполные четыре года довели страну ее так называемые лидеры? Спросит, словно и на этот вопрос существовал ответ, может ли писатель, привыкший нести ответственность перед словом, промолчать перед лицом опасности, угрожающей целому континенту со стороны бесчеловечного режима?
Он подчеркнет (ибо Томас знал, что его письмо прочтут в Париже, Лондоне и Вашингтоне), что единственная причина репрессий и подавления любого оппозиционного мнения – это подготовка немцев к войне.
Работая над текстом, Томас прекрасно понимал, что его статья сильно запоздала, а ее надменный и уверенный тон заимствован у тех, кто писал до него. Он также отдавал себе отчет, что слишком резко перешел от молчания к речи, но сочинение статьи придавало ему уверенности, а перечитывание приносило облегчение. Ему следовало написать ее в ночь, когда Гитлер пришел к власти.
Если первое письмо Генриха было не более чем вежливым, на сей раз брата переполнял искренний энтузиазм. Генрих радовался тому, как Томасу удалось высказать наболевшее. Он уверял брата, что мир ничего не потерял от его долгого молчания, ибо он сумел сказать окончательное слово.
Эрика написала матери, выразив свое восхищение отцом. Наконец-то Волшебник расставил все по местам. Клаус также приветствовал смелое выступление отца против нацистов.
– Возможно, тебе стоит написать Клаусу, – сказала Катя.
– И что я должен ему написать?
– Разберешься. Можешь написать, что хочешь прочесть его будущую книгу. Эрика говорит, Клаус сочиняет современную версию Фауста.
Визит в Соединенные Штаты убедил Томаса в том, как много ему нужно заниматься, чтобы более или менее свободно заговорить по-английски. Катя нашла женщину, которая помогала ей переводить фразы с немецкого, чтобы потом заучивать их наизусть. Она уже знала все времена, все правила и запомнила пятьсот слов, но в разговоре до сих пор чувствовала себя неуверенно. Каждый день английский поэт час беседовал с ними по-английски, после чего, указав им на ошибки, еще час занимался грамматикой.
