– Я знаю. Я находился в комнате, когда Мюзам и Толлер не позволили остальным арестовать вас и забрать ваш дом. Мюзам сказал, что в новом мире, который мы строим, вы нам еще пригодитесь. Но никакого нового мира не будет, кроме того, что создается в лагерях.
Он встал, и Томас отметил его почти военную выправку.
– Куда теперь? – спросил Томас.
– Толлер задумал эмигрировать в Америку, а я, если получится, последую за ним. Иногда ему кажется, там спокойнее. Мы в полном отчаянии. Рано или поздно всем придется уехать, для нас здесь больше не осталось безопасных мест. К вам это тоже относится.
Томас проводил гостя и встал на пороге, глядя ему в спину.
– Кто он такой? – спросила Катя.
– Эрнст Толлер прислал его со мной поговорить, – ответил Томас. – Это человек из прошлого, а возможно, из будущего, еще не знаю.
Катя молча сидела на заднем сиденье автомобиля и держалась отчужденно. Когда шофер остановился на светофоре, Томас услышал, как она подавила вздох. Должно быть, мы думаем одинаково, едем домой, но наш дом – съемный особняк в Принстоне.
Его рабочий кабинет, хотя там стояли его книги, старый письменный стол из мюнхенского дома и присутствовали другие знаки минувшей жизни, был бледной копией настоящего кабинета. Работая там до обеда, Томас мог вообразить себя прежним, писать так, будто никогда не покидал Германию. Его язык, его образ мыслей не изменились, но за стенами кабинета была другая страна. Америка была чужда им с Катей; им было поздно привыкать к переменам. Вместо того чтобы приспосабливаться, учиться ценить преимущества новой страны, они без конца переживали утрату.
По крайней мере мы живы, подумал Томас, и должны это ценить. Когда все его дети, а также Генрих и Катины родители окажутся в безопасности, Томас вздохнет спокойно.
Он придвинулся к Кате. Она ободряюще сжала его руку, но затем отняла ее и зябко повела плечами.
Ночь была темной, автомобилей мало. Поначалу Томас не видел ничего, кроме рассеянного света встречных фар. Он устал. Вчерашний обед утомил его. Его речь о надвигающейся катастрофе, прочитанную по-английски, слушали в почтительном молчании, но Томас чувствовал, что порой интонация ему изменяет. Дело было не только в плохом знании языка – излишняя серьезность, которая была его следствием, скрывала неуверенность.
Каждый день молодая жена аспиранта немецкого отделения Принстона два часа занималась с ним и Катей. По вечерам они повторяли пройденное, стараясь запомнить не менее двадцати новых слов. Они также читали по-английски детские книжки, что Катя находила куда более полезным, чем чтение «Ада».
Томас закрыл глаза, решив вздремнуть.
Проснувшись, он увидел огни на холме. Возможно, деревня или маленький городок. Он попытался представить пространство комнат, американскую жизнь, проходившую внутри, слова, которые люди произносили, мысли, которые их занимали. Однако вместо людей Томас видел только отдраенную пустоту и тишину, нарушаемую жужжанием электрических приборов. Он не мог вообразить, как живут эти люди, о чем думают, чем занимаются по вечерам.
Будь они в Германии, в таком городке непременно была бы церковь, площадь, несколько узких улочек и улиц пошире. Непременные чердачные окна, старые плиты на кухнях, изразцовые печи в гостиных. В некоторых домах стояли бы книги, и эти книги были не менее важны, чем легенды и песни, поэмы и пьесы. Возможно, там были даже романы.
Прошлое воскресало из небытия в названиях улиц, в именах местных жителей, в неумолчном тихом звоне колоколов, много столетий подряд отбивающих каждую четверть часа.
Он отдал бы все ради того, чтобы автомобиль бесшумно скользнул на одну из этих площадей, в место, которому были не чужды труды Гуттенберга, писания Лютера и образы Дюрера. Место, где столетиями шла торговля, где мирная жизнь порой прерывалась чумой или войнами, цоканьем кавалерийских копыт и уханьем пушек, пока не приходило время договариваться и мир снова приходил на смену смуте.
Ехать бы так вместе с Катей сквозь ночь, через всю Америку, и чтобы в конце пути их ждал не чопорный и утонченный Принстон, где их дом, несмотря на подчеркнутую помпезность, можно снести с лица земли с той же легкостью, с которой его возвели.
Томасу пришло в голову (и эта мысль заставила его вздрогнуть): а ведь место, в котором они жили, – образец невинности в сравнении с воздухом, которым были отравлены немецкие деревни! Его пугало то, что надвигается; внезапно Томасу захотелось поскорее оказаться в кабинете, куда он прошел бы по освещенным комнатам нового дома и где на время обрел бы покой, а после присоединился бы к Кате и Элизабет, чтобы мирно отужинать.
В прежней размеренной жизни у Томаса редко случались резкие перепады настроения. Но именно так сегодня работал его мозг даже среди бела дня, не говоря о ночи.
Увидев впереди другие огни, он решил расспросить шофера.
– Простите, – сказал Томас, наклонившись вперед, – как называется место, где мы находимся сейчас?
