– Это «did» меня прикончит, – жаловался Томас. – Можно сказать: «he did do», и наоборот: «he didn’t do». Неудивительно, что англичане так воинственны.
– А как насчет «does»? – спросила Катя.
– Разве не «do»?
– Может быть и так и этак. А еще есть фразовые глаголы, – сказала Катя. – Я заказала учебник.
Томас заметил, что все меньше людей гуляют вдоль озера. Если нацисты захотят его репатриировать, им будет нетрудно выдернуть его из пасторальной швейцарской жизни. Эта мысль, однажды придя в голову, лишила Томаса покоя. Граница между Швейцарией и Германией была как решето. Затащить его в автомобиль, а потом засунуть в сундук, предварительно накачав снотворным, не составит труда. Пока он размышлял, не поделиться ли своими тревогами с Катей, ему пришло в голову, что она наверняка давно об этом думает. Возможно, им следовало бы отнестись серьезнее к приглашениям, которые приходили из Америки.
Однажды вечером, возвращаясь домой, они заметили человека рядом с автомобилем, который почти перекрыл подъездную дорожку к дому. Томас жестом показал Кате, что им следует свернуть.
– У меня плохое предчувствие относительно этого незнакомца, – сказал Томас.
– У меня всегда такое предчувствие, когда нам доставляют товары или когда я вижу почтальона, – ответила Катя.
Они вернулись кружным путем. Человек с автомобилем исчез.
На следующее утро Катя вошла к нему кабинет.
– Он снова стоит у дома, – сказала она.
Томас подошел к окну и посмотрел вниз. Незнакомцу было за тридцать. Засунув руки в карманы, он спокойно стоял напротив подъездной дорожки.
– Если мы вызовем полицию, – сказала Катя, – что мы им скажем? Только привлечем к себе лишнее внимание.
Будь здесь Эрика, подумал Томас, она прогнала бы незнакомца, кем бы он ни был.
После завтрака Томас решил выйти из дома, а Катя будет наблюдать за ним из окна, готовая при необходимости позвонить в полицию.
Когда Томас подошел вплотную к незнакомцу, тот вынул руки из карманов и улыбнулся.
– Мне велели вас не беспокоить, поэтому я решил подождать, пока вы выйдете сами.
– Кто вы?
– Я друг Эрнста Толлера. Мы виделись в кафе в Санари. Я товарищ того человека, который признался, что наблюдал за вашим домом. Но меня прислал не он, а Эрнст Толлер.
– Что ему нужно?
Человек отпрянул, удивленный его резкостью. Томас попытался улыбнуться, чтобы смягчить напряжение.
– Он просил меня передать вам сообщение.
– Не хотите войти?
В доме мужчина представился Кате, сказав, что в прошлом году видел ее на улице Санари.
– Вы из эмигрантов? – спросила она.
– Да, – ответил он, – пожалуй, меня можно так назвать. Я был коммунистом, и даже анархистом, а теперь стал эмигрантом.
– Вы слишком молоды для всего этого, – заметила Катя.
– Во время революции я служил под началом Эрнста Толлера, но не получил срок. Я продолжал служить ему, пока он сидел в тюрьме.
– Во время революции вы должны были быть ребенком, – сказала Катя.
– Я и был ребенком.
В кабинете, когда принесли кофе, Томас заметил в лице гостя жесткость, которая раньше не бросилась ему в глаза. Мысль о том, что этот человек, несмотря на природную мягкость, был революционером, занимала Томаса. Вероятно, подумал он, так мог выглядеть Ленин.
– Я должен рассказать вам, как умер Эрих Мюзам, – внезапно промолвил гость. – Меня попросил об этом Эрнст Толлер. Я знаю, что вы посылали деньги вдове Эриха после его смерти. Теперь нам известно, как это было.
– Он родом из Любека, – сказал Томас. – Его политика не вызывала моего одобрения, но я был в ужасе, когда узнал о его смерти.
– Вы должны знать, как он умер, должны знать факты, потому что то, что случилось с ним, сейчас происходит со многими, от анархистов до коммунистов, а также с евреями. Со всеми, до кого есть дело нацистам. Людей заключают в лагеря. Мюзама содержали в трех разных и постоянно над ним издевались. У нас есть свидетельства. Говорили, что Гитлер ненавидел Мюзама за участие в революции. Они могли бы предъявить ему обвинение или даже казнить. Но нацисты не сделали ни того ни другого. Толлер просил меня рассказать вам об этой новой жестокости, которая распространена повсеместно. Охранники в лагерях творят что хотят, но в случае с Мюзамом у них был особый план. Они выбили ему зубы, возможно, он сопротивлялся, но выжечь свастику у него на черепе было задумано заранее. Они заставили Эриха выкопать себе могилу и инсценировали расстрел. Наконец, нацисты предложили ему повеситься в уборной, и когда он отказался, убили его, протащили тело по плацу, раскроив ему череп, а после все-таки повесили тело в уборной. У нас есть свидетели. До того как убить его, они каждый день над ним измывались. И все это продолжалось почти полтора года.
– Зачем вы мне об этом рассказываете?
– Толлер считает, вы не осознаете опасности того, что происходит. Он говорил с вами об Эрихе. Тогда никто не удосужился протянуть ему руку помощи. А теперь ему на смену пришли другие.
– Что я могу сделать?
– Будьте очень осторожны. С таким мы еще не сталкивались. Все, кто участвовал в революции, в опасности.
– Я в ней не участвовал.
