Он встречает ее. Смеется глупо. И глупо шутит. Ей нужна защита, поэтому в любом случае он не мог пройти мимо. Такова его карма — всем помогать. Он хочет ее, ее «бровки домиком» — от них щемит сердце. Ее пальцы нуждаются в зацепке, в опоре, которая не даст ей упасть. Она все время падает. Ему нравятся эти непосредственные падения, короткие экскурсии в небытие. Ему бы тоже не помешало. Но здоровье всегда было прекрасным. Поэтому, чтобы отключиться, понадобится как минимум удар кирпичом по голове. Но в этих святых местах кто решится на такое? Хотя очень возможно… Не в его случае, зато с Анной с удовольствием разделалась бы половина группы, та, что не хочет ее, жаждавшая быть на месте объекта вожделения.
В ашрам он возвращается поздно. Гуляет по сонно-вяло-поэтичному Ришикешу, вкушает его сладкий запах, продирается сквозь завесу полуденной жары, падающую вечером с навесных мостов прямо в Гангу. Общается, знакомится с новыми людьми. Болтает, болтает… Слова льются, как ручей. Потом идет обратно, легко поднимается по огромной лестнице, что-то тихо напевая. Он проходит мимо ее комнаты. Замирает на мгновение, представляя ее лежащей в цветной простыне под неторопливым вентилятором. Желание поднимается из учащенного дыхания, но не жжет, а обволакивает. Легко и тепло под яркими сочными звездами густого ночного неба. Иногда он встречает ее — она сидит, перебрасываясь репликами с Деном, кружащимся вокруг, будто липкая лента, или с Мартой. Анна. Она тоже болтает, болтает… Убивая часы бессонницы. Ее длинная шея поворачивается к нему. Но все, как всегда, кончается ничем. И он не знает, сожалеть об этом или радоваться.
Засыпает он быстро, почти мгновенно. Карусель мыслей, образов быстро затягивает в мозаику снов.
Мать и отец. У мамы слабое здоровье. Она все время кашляет, хватается за спину, борясь с ломотой в пояснице. Переносит все молча, позволяя боли отражаться только в ее глазах. Ее глаза — голубые и печальные. Вот откуда у него этот взгляд. Мама… Мама на кухне, торопится, вертится. Отец. Он зарабатывает. Выстукивает пальцами по столу ритм гнева. Почему то? Почему это? Котлеты — быстрее! Жует, жрет мясо, впиваясь зубами в кровь трупов. Не спорт, не математика, а что твое, балбес? В училище надо, военное. Может, сделают из тебя человека. А если нет, черт с тобой! Мама: не надо, не надо. Заткнись, женщина. Что ты вообще вырастила? Горб на твоей спине, и тот лучше получился.
Расползаются в глазах мальчика красные прожилки гнева, паутиной мести окутывая душу. Мясо, мясо, кровь… А если его кровь брызжет, льется? Может, и не спорт, а удар прямо в лицо, так, что слышен хруст переносицы. Фантазии, конечно. Он же никому не желает зла. Никому…
Утром… Ганготри. Ее не видит. Зато чемодан сиротливо стоит на дорожке, замер в знаке вопроса. Как не потрогать его, не взять вниз? Не понесет же его Анна? Она сама легче своего чемодана. Интересно, что там? Может, тоже прошлое, разрубленное на куски?
Все — в автобус, в тошноту, дремоту, неприкаянность. Не для него. Не запереть в клетку. Мчится, подставляя ветру лицо. Из жаркого воздуха мотоцикл ныряет в прохладу, наполненную запахом сосен. Усталость густой ватой проникает в голову, и только свежесть уберегает от падения в пропасть сна. Вздымается пыль, застилая влагой глаза. Вершины распахивают перед ним скалистые ворота, сдирая с кожи шелуху сомнений.
Вот уже Ганготри в неясных переливах тусклых огоньков. Темнота набросила вуаль на дома и сердца. Внезапно понимает, что замерз до дрожи, руки трясутся от бесконечных скачков. Заходит в ашрам сквозь шепот реки. Скорее чай и что-нибудь горячее, чтоб снять голодный спазм в желудке.
— Я волновалась, — говорит Анна. Он вздрагивает, бледнеет. Ее забота — приятно. А может, просто фраза, оброненная в пустоты молчания. В полутьме не различить смысла ее лица, а вода шипит, бурлит, как сбежавшее молоко.
Молоко льется по плите, мгновенно сворачиваясь, превращаясь в липкую коричневую пленку. Запах гари наполняет маленькую кухню. Из телевизора надрывается голос, перечисляющий последние новости. Руки мамы сжимают мокрую тряпку, опускают ее на горячую поверхность, сопротивляющуюся густым дымом. Ядовито-красная футболка — входит, принюхивается, издавая гортанные звуки протеста. Приближается к окну, с треском распахивает, впуская острый морозный воздух, кусающий детские коленки.
— У Вовочки кашель еще не прошел, закрой.
— Ничего, пусть закаляется! Где яичница?
— Ты же сказал омлет? Все готово. — Подходит к окну, дотрагивается до стекла в испарине.
— Черт! Ничего запомнить не может! Ладно, клади что есть. На работу опоздаю. — Оборачивается. — А это еще что? Тут дышать нечем!
— Сейчас… Уже кашу доедает… Вовочка, какао будешь?
— У-гу… — тихо из-под скатерти, усыпанной желто-зелеными резиновыми цветами.
Падают нож, вилка, звенят сквозь взрыв, показываемый на экране. Грубая рука с мясистыми пальцами хватает за худенькое плечо, подтаскивает к окну, швыряет на табуретку.
