Ночь — не вопрос, а день — не ответ. Она уже проснулась, но веки, тяжелые, припухшие, не хотели открываться. Тело распласталось под одеялом, сегодня оно было огромным как никогда. Грудь вздымалась от дыхания, приподнимая над собой одеяло. Правая ладонь дотронулась до щеки, опустилась к подбородку, поплыла по шее, достигла приятной мягкой округлости, такой теплой, замерла на соске и начала легонько его теребить. Левая рука стремительно спускалась вниз живота… Оборка на воздушном розовом платьице, острые коленки, ресницы, вздрагивающие в смущении… Пальцы, крупные мужские пальцы ложатся на узкую талию… Спасительная судорога несется внутри нее, и снова закрыты глаза. Напряжение сброшено, опять хочется спать.
— Ну что, пьяная, помятая пионервожатая, готова к встрече с Гималаями?
— Денчик! Когда же наши чемоданы-то появятся? — Марта положила руки на его плечи, облокотилась, так, что узкая маленькая фигура, совсем как у мальчика, едва справлялась с непрошеным грузом. Она широко зевала, демонстрируя полные губы, почерневшие от красного вина.
— Ты себя видела? Настоящий вампир! — закатывая глаза в наигранном неудовольствии, прошипела Белка.
— Сама-то! Сама-то! Ну, иди ко мне, девочка моя! — К облегчению Дена, Марта перекинулась на свою высокую подругу, избавляя от несвежего сигаретно-спиртового дыхания.
Наконец появился багаж, медленно поплыл по черной гусенице. Двери аэропорта, без устали закрывающиеся и открывающиеся, впускали горчично-медово-навозный воздух Дели. Марта переминалась с ноги на ногу, потягивалась, пытаясь стряхнуть с кожи вязкую усталость. Она приехала сюда за свежестью, как и в первый раз. Она знала: лишь только поднимется на вершину, чистая прохлада сотрет кокаиновый налет ее жизни. Она хотела оторваться от дома, но все, что могла запихнуть в черный чемодан и огромный рюкзак, взяла с собой, включая весы.
Автобус тронулся. Марта с облегчением вздохнула. Она — в Индии. Все хорошо.
«Позвони мне! Только позвони мне… Прошу тебя», — вертелось в голове. Разве можно так начинать письмо? Фиолетовая ночь за окном растворялась в преддверии утра, как копирка в воде. Язык все еще щипал вкус рома с колой, но в голове начала образовываться неприятная ясность. В такие часы его особенно не хватало. Хотелось вжаться в него, втиснуться головой под мышку, прячась в шалаше из собственных рыжих волос. Ему всегда нравились ее волосы, трогать их, теребить — никому не удавалось так… Вчера был один. Казался ласковым. Дотронулся до затылка… А потом головой в подушку и тридцать секунд пустоты.
«Мой родной, дорогой, любимый — не напишу, как не умела никогда произнести. Я могла бы сказать — единственный, но ты ответишь — ложь. Хотя у нас всегда было разное понятие правды. Зачем эти слова? Не знаю. Можешь утверждать, что я чокнутая, но я опять видела Его. Он был бледен, в своем обычном сером плаще. Стоял за деревом и виновато смотрел, может, это была обыкновенная грусть. Как тут разберешь? Но факт остается фактом — он продолжает меня преследовать. Недавно даже вторгся в мой сон (я прямо слышу твой смех, зря, сон был страшным). Я долго искала ключи, рылась в своем барахле, а он все смотрел сквозь ветви, покрытые редкими листьями… Ключей все не было… Губы мои начали складываться в выражениях, за которые ты вечно меня ругаешь, то есть ругал… А Его глаза наполнялись печалью, я проваливалась в этот взгляд, когда пальцы внезапно ощутили прохладу металла.
В четверг Он был в кафе. В том, на углу, где всегда отличные сладости. Я забежала позавтракать. Вернее, завалилась, как умирающий тюлень (ночью собирались у Белки). Сам понимаешь, чувствовала я себя отвратно. Заказала яичницу и черный кофе. Но как только желток поплыл по белоснежной тарелке, позволяя шкваркам плыть в желтоватой массе, я бросилась в туалет. Знаю, знаю… Нельзя мешать все подряд. Не суть. Важно, что Он был там. И ел с таким аппетитом… Как скрипач вертел в руках ножом, подхватывая толстые куски масла, опрокидывая их на черный хлеб. Смотрел не мигая, а я давилась крошечными глотками горького кофе!»
Ночь опускалась на Ришикеш. Ее знобило, хотя было жарко. Горячий воздух прилипал к коже, но только не к ее. Джинджер-чай не помогал, и пустые разговоры, главное спасение ее жизни, тоже не давали результата. Вечером она зашла к Вите, чтобы немного поныть. Эта и была основная цель занятий с ним: пожаловаться, а потом успокоиться от его добра, с улыбкой на губах выслушать все его советы, которым она никогда не последует. И все-таки легче — когда притупляется одиночество. Огромное, необратимое — оно было везде, даже в россыпи звезд на влажном небе, вспотевшем от долгого дня.
