Наутро после возвращения он проснулся поздно и, желая приготовить себе чашку травяного чая, вышел из дома и направился за водой к роднику, пробившемуся на склоне холма неподалеку от его жилища. Края маленькой заводи под родником замерзли, увядший мох, росший в расщелинах камней, был покрыт белоснежным густым инеем. Утро уже перешло в день, было светло, хотя солнце еще не успело подняться над могучим отрогом горы; вся западная половина Гонта от морского побережья до склона Горы лежала в чистом утреннем свете тихая и молчаливая, ожидая солнце. И когда маг стоял возле источника и смотрел сверху на сбегающие вниз склоны Горы, на гавань и серый морской простор, над головой у него забили мощные крылья. Он глянул вверх, чуть приподняв руку. Громко хлопая крыльями, сверху камнем упал огромный ястреб прямо на его запястье. И застыл там, как обученная охотничья птица, хотя не видно было на нем ни оборванного поводка, ни ленточки, ни бубенчика. Его когти тяжело впились в запястье Огиона, раскрытые крылья подрагивали, круглый золотистый глаз смотрел пасмурно и дико.
— Кто ты — вестник или весть? — ласково спросил Огион ястреба. — Идем со мной.
И когда он произнес эти слова, ястреб глянул ему прямо в глаза. Огион помолчал с минуту, потом сказал:
— Кажется мне, что когда-то я дал тебе имя.
После этого он направился к дому и вошел в дверь, неся на запястье тяжелую птицу. Он снял ее со своей руки и поставил у камина, возле огня, после чего дал ей воды. Птица пить не стала. Тогда Огион начал творить над ней заклинания, выговаривая их очень тихо и спокойно, сплетая магическую сеть больше движениями рук, нежели словами. Когда наконец чары были закончены и сплетены целиком, он сказал негромко, даже не глядя на птицу у камина:
— Гед.
Выждав некоторое время, он повернулся в ту сторону, встал и направился к молодому человеку, который, весь дрожа, стоял у камина и смотрел на него сумрачным взглядом.
На Геде была роскошная иноземная одежда из шелков, затканных серебром и подбитых мехом; но вся она была изорвана и задубела от морской соли, сам он имел изможденный и понурый вид, и мокрые волосы налипли прядями на изуродованное шрамами лицо.
Огион снял с его плеч роскошный и грязный плащ, отвел Геда за руку к маленькой нише, где он спал учеником, и заставил лечь на убогий соломенный тюфяк; затем, промурлыкав усыпляющий наговор, оставил его там в покое. Он не сказал юноше ни слова и не расспрашивал ни о чем, понимая, что сейчас Гед не в состоянии говорить по-человечески.
Сам Огион, когда был мальчиком, тоже думал, как все дети, что, овладев искусством магии, будет предаваться захватывающе интересной игре, принимая любое обличье, какое взбредет в голову, человеческое или звериное, оборачиваясь облаком или деревом, одним словом, играть тысячи разных ролей. Но, став волшебником, он узнал, какую цену приходится платить за подобную игру: в ней таилась угроза утратить свою истинную сущность и навсегда потерять человеческое «я». И чем дольше пребывал человек в чуждом облике, тем грознее была опасность. Каждый волшебник-подмастерье знал историю Боржера с Вая, которому очень нравилось медвежье обличье; он принимал его все чаще и чаще, пока медвежье начало в нем не окрепло и не усилилось настолько, что одолело человеческую сущность. И вот, обратившись в очередной раз в медведя, он растерзал своего маленького сына и убежал в лес; кончилась история тем, что его выследили, затравили и убили. А что касается дельфинов, резвящихся в водах Срединного Моря, то никто не знает, сколько из них некогда были людьми — мудрыми людьми, позабывшими и всю свою мудрость, и самое свое имя в радостной игре с неугомонным морем.
