И на пристани, и в Доме Морской Гильдии он расспрашивал, нет ли корабля, отправляющегося в ближайшие дни на северо-запад — к Энладу, Андрадам или Оранеям. И везде ему говорили, что нет такого корабля, который вышел бы в море сейчас, чуть ли не в самый канун Солнцеворота; в Доме же объяснили, что в такую ненадежную погоду даже рыбаки не рискуют заплывать дальше Броневых Скал.
В столовой Морской Гильдии ему предложили обед — волшебникам в этих краях редко приходилось самим просить себе хлеба. Он посидел там какое-то время со своими сотрапезниками — портовыми грузчиками, корабелами, заклинателями погоды; их неспешная и, на первый взгляд, беспорядочная беседа доставляла ему наслаждение, и он испытывал счастье просто от того, что мог слышать звуки родной гонтской речи. Ему страстно захотелось остаться навсегда здесь, на Гонте, отказаться от волшебства и приключений, забыть про свою силу и про весь связанный с нею ужас и жить, как эти люди, простой мирной жизнью на милой родной земле. Таковы были теперь его желания, но разум повелевал иначе. Он знал, что ему нельзя долго оставаться и в этом гостеприимном Доме, и в самом городе, что он должен поскорее уйти отсюда, хотя, как он выяснил, в порту нет ни одного корабля, способного выйти в море. Поэтому, покинув Дом, он пошел вдоль берега бухты, пока не набрел на деревушку, лежащую к северу от столицы Гонта. Там он принялся расспрашивать рыбаков и фермеров и в конце концов нашел человека, согласившегося продать лодку.
Тот рыбак оказался крепким и прижимистым стариком. Лодка, о которой шла речь, когда-то, возможно, была хорошей, но теперь так рассохлась, что едва ли вообще могла держаться на воде. Тем не менее старик заломил за нее неслыханно высокую цену: потребовал, дабы волшебник наложил чары на его лодку и лодку его сына, чтобы они могли проплавать целыми и невредимыми весь год. Ибо, кроме своего моря, рыбаки с Гонта не боялись ничего на свете, даже волшебников.
Все эти чары, помогающие сохранить безопасность на море, бывшие в большом почете у рыбаков на севере Архипелага, разумеется, не могли спасти человека ни от штормового ветра, ни от буйства волн. Однако если их творил человек, сведущий в местных морских путях и морском деле, то чары помогали рыбакам в их опасном морском промысле. Потратив всю ночь и следующий день, Гед наложил все нужные наговоры, сотворив их крепко и добросовестно; он делал это кропотливо, без лишней спешки, хотя все время ему приходилось оберегать душу от страха, а мысли его то и дело начинали блуждать по разным темным тропам в попытках предугадать, в каком именно облике явится ему в следующий раз Тень, и где именно, и как скоро это произойдет. Следующую ночь он провел в хижине рыбака в гамаке, сплетенном из китовых кишок; на рассвете он проснулся, весь благоухая, как копченая селедка, и сразу же направился к маленькой бухточке под Северным Утесом, где дожидалась его новая лодка.
Он столкнул ее с причала в тихую воду, и вода начала быстро просачиваться сквозь щели в днище. Осторожно, словно кошка, Гед ступил в лодку прямо на неровные доски, скрепленные прогнившими деревянными гвоздями, и принялся заделывать прорехи, используя одновременно и инструменты, и заклятия. Так он наловчился работать с Печварри на Нижнем Торнинге. Деревенский люд, собравшись на берегу, глазел на него, не решаясь подойти ближе, но стараясь не упустить ни одного жеста проворных рук, ни одного тихого наговора. Трудился он без спешки, терпеливо и на совесть; он проконопатил и просмолил лодку так, что она стала как новая. Затем, разумеется, тоже с наговорами, он приладил вместо мачты жезл, который сделал ему Огион, а поперек жезла прикрепил рей из доброй древесины. Вниз от рея он выткал на ветровом ткацком станке волшебный парус, квадратный и белый, как свежевыпавший снег на горе Гонт — такой, что женщины, наблюдавшие за ним, заохали от зависти.
