— Разумеется, — сказал Гед. — Ведь свет — это сила. Великая сила, благодаря которой существуем мы все, но сама она существует не тогда, когда вдруг понадобится нам, а постоянно. Любой свет, и солнечный, и звездный — это время, а время — это свет. Солнечный свет, дни и годы — это и есть жизнь. Поэтому живое может призывать во тьме свет, назвав его по имени. Но обычно, когда ты видишь, что волшебник призывает какую-то вещь, и она является перед ним, все происходит иначе. Никто не может призвать силу могущественнее той, что заключена в нем самом, поэтому все, что появляется в таких случаях, всего лишь иллюзия. Чтобы вызвать на самом деле вещь, которая не существует, назвав ее истинным именем, — для этого нужно обладать величайшим искусством, по пустякам к которому прибегать нельзя. Например, ради того, чтобы утолить обыкновенный голод… Смотри, Ива, твой дракончик стащил одно печенье.
С таким вниманием Ива слушала и смотрела на него, что не заметила, как харрекки тихонько соскользнул с крюка для чайника над очагом, служащим ему чем-то вроде теплого насеста, и схватил печенье больше себя самого. Девушка посадила крохотное чешуйчатое существо к себе на колени и начала угощать его маленькими кусочками, обдумывая сказанное Гедом.
— Значит, нельзя призвать настоящий пирог с мясом, не возмутив это самое… брат часто называет его, но я забыла это слово…
— Равновесное Целое, — негромко подсказал ей Гед, увидев, что она вдруг стала очень серьезной.
— Ну да, его… Но когда ты потерпел крушение, то поплыл оттуда в лодке, сотканной главным образом из наговоров. Но воду она не пропускала. Это тоже была иллюзия?
— Без иллюзии там действительно не обошлось, ведь я чувствовал себя очень неуютно, видя море сквозь огромные прорехи в моей лодке. Но сила и крепость лодки — не иллюзия, а результат иного искусства, которое называют связующим заклинанием. Оно связывало обломки дерева так, что те составили одно целое. А разве целая лодка способна пропускать воду?
— Мне всегда приходится отчерпывать из своей, — пожаловался Дубок.
Гед, нагнувшись над очагом, взял с кирпичей печенье и стал подбрасывать его на ладони.
— Я, пожалуй, тоже украду одно, — сказал он.
— Сожжешь себе пальцы. А потом, когда будешь вдалеке от всех островов в пустынном море, припомнишь это печенье и скажешь: «Ах! Не укради я тогда то печенье, я бы съел его сейчас». Съем-ка и я одно за брата, чтобы тебе голодать не в одиночку…
— Вот так-то и поддерживается Равновесное Целое, — заметил Гед, глядя, как она берет недожаренное печенье и осторожно кладет его в рот.
В ответ на слова Геда она захихикала и поперхнулась. Но вскоре снова посерьезнела и сказала:
— Если бы мне по-настоящему понять то, о чем ты говоришь! Видно, я слишком глупа.
— Сестричка, — возразил ей Гед, — ты тут ни при чем, просто я плохо объясняю. Будь у нас побольше времени…
— Времени нам хватит, — сказала Ива. — Когда вы с братом вернетесь, ты поживешь у нас хотя бы несколько недель. Не так ли?
— Если смогу, — тихо ответил он.
Наступило короткое молчание, а потом Ива спросила, глядя, как харрекки снова взбирается на насест:
— А теперь скажи мне, если, конечно, это не секрет: кроме света, есть другие великие силы?
— Секрета здесь нет. Есть другие силы, хотя я считаю, что у всех сил один источник и один конец. Годы и расстояния, свет звезды и свечи; вода, ветер, волшебство, мастерство человеческих рук, мудрость в корнях деревьев — все они одного происхождения. Мое имя, твое, истинные имена солнца и родника или новорожденного ребенка — все это звуки одного Великого Слова, которое неспешно изрекает звездный свет. Все они — одна сила, и, кроме нее, других великих сил нет. И нет других имен.
Нож замер в руках Дубка, и он спросил:
— А что такое смерть?
Девушка слушала, склонив блестящую черную головку.
Помедлив, Гед отвечал:
— Слово произносится только в тишине. Тишина — до сказанного слова, и тишина — после слова.
Вдруг он встал и сказал резким тоном:
— Я не имею права рассказывать вам о таких вещах. Я едва не произнес сейчас слово, которого мне лучше не говорить. Поэтому я помолчу. Говорить об этом я не могу и не хочу. Кто знает, возможно, в мире нет другой истинной силы, кроме силы Тьмы.
Покинув теплую кухню с горячим очагом, он накинул плащ и вышел из дома на улицу, под холодный, смешанный со снегом, зимний дождь.
— Мне кажется, он какой-то обреченный, — сказал Дубок, чуть боязливо глядя ему вслед.
— И мне кажется, что предстоящее путешествие приведет его прямо к смерти, — сказала девушка. — Он все знает и боится, но тем не менее идет туда.
И, приподняв голову, она стала вглядываться в очаг, словно желая в его пламени проследить путь одинокой лодки по зимним просторам в Открытое Море, где нет никаких земель. На минуту глаза ее наполнились слезами, но она промолчала.
