Стала терпеливая Синица из холстины фартук кроить. Тут прикинет, там смекнёт, сюда подвинет, туда подвернёт. Всё она сообразила. Всё высчитала, всё вычертила, потом за ножницы взялась. Хороший фартук получился. Ни одного лоскутка не пропало даром.
Диву далась Куница. На фартук глядит – завидует:
– Где ты кройке-шитью училась, Синица? У кого?
– Бабушка меня шитью выучила.
– А как она учила тебя?
– Да очень просто. Пять волшебных слов велела запомнить.
– Каких?
– «Семь раз отмерь – один отрежь».
Приглянулся Ежихе-форсихе выдровый мех. Не налюбуется.
– Давай, Выдра, одёжкой меняться.
– Давай! – говорит Выдра.
Сказано – сделано. Поменялись одёжками.
Ходит по лесу Ежиха-форсиха, дорогим выдровым мехом похваляется:
– Вот я какая нарядная! Смотрите.
Учуяли собаки-разбойницы дорогой выдровый мех и кинулись на Ежиху-форсиху:
– Снимай, тётка, выдровую шубу!
А Ежиха и в ус не дует. Забыла, что больше она не колюча. Свернулась по старой ежиной привычке в комочек да и подзадоривает собак:
– А ну попробуйте схватите меня!
А собаки взяли да и схватили.
Поняла Ежиха в собачьих зубах, какого она маху дала, когда свою колючую шкурку-защитницу на выдровый приманочный мех променяла. Поняла, да уж поздно было.
Умной Машенька росла, да не всё понимала. Пошла она как-то в лес и ужалилась о Крапиву.
– Ах ты такая-сякая, колючая… Зачем только ты на свете живёшь? Один вред от тебя!
А Крапива рассмеялась на это и сказала:
– Так и о пчеле можно только по жалу судить. А пчела ведь ещё и мёд даёт.
Тут Маша как крикнет на весь лес:
– Да как ты можешь, бездельница, себя с пчелой-труженицей сравнивать!
– Вот что, – говорит Крапива, – приходи сюда осенью, я тебе ума-разума добавлю.
Не верилось Машеньке, что у Крапивы можно ума набраться, но пришла. А вдруг Крапива что-то дельное скажет?
А Крапива пожелтела по осени. Состарилась. Голос у неё стал скрипучий, жёсткий.
– Добудь, Машенька, рукавички, – говорит Крапива, – да выдергай меня и свяжи в пучки.
Надела Машенька рукавички, выдергала Крапиву и связала в пучки.
– А теперь, – говорит Крапива, – вымочи меня в речке и потом подсуши.
Вымочила Маша Крапиву, подсушила и спрашивает:
– Ещё что придумаешь?
– Теперь, – говорит Крапива, – ломай мои стебли, мни, выколачивай из них лишнее. А дальше сама увидишь…
Опять Машенька сделала всё то, что Крапива просила, и получилось длинное, прочное крапивное волокно.
Задумалась Маша, а потом решила: коли есть волокно, из него можно нитки спрясть.
Спряла Маша нитки и снова задумалась. Думала, думала и решила из ниток коврик выткать. Выткала она коврик и вышила на нём зелёными нитками молодую весёлую крапиву. Повесила коврик на стенку и сказала:
– Спасибо тебе, Крапива, что ты мне ума-разума добавила. Теперь-то уж я знаю, что не всё на свете пустое да негодное, что пустым да негодным кажется.
И стала с тех пор Маша обо всём думать, во всё вникать, везде, в каждой мелочи для людей пользу выискивать.
Горела Свечка в Старом Подсвечнике, горела да и отгорела. Погасла. Кончилась.
– Какая она недолговекая, – весело сказал Таракан, выползая из щели. – Мало пожила Свечка.
– Да, она мало пожила, – сказал, вздохнув, Старый Подсвечник, – зато ярко горела. Многим от неё было светло и радостно.
Ничего на это не ответил Таракан, уползая к себе в щель. Потому что в Подсвечник вставили новую Свечу и зажгли. А Таракан не любил света и боялся его.
Эту сказку дедушка в походе слышал, когда солдатом был. Так он её пересказывал.
В одной державе на хуторе кичливый петух жил. Шантоном его звали. Большую птицу этот Шантон из себя строил. Всех обижал. Не только своих кур – индюка под амбар загонял. Рабочие волы его опасались. Лошади и те побаивались.
Всех пугал:
– Ку-ка-ре-ку! Вся власть в моём голосе. Захочу – раньше времени своей песней зарю зажгу и солнце подыму. Людей на ноги поставлю. Вас, волов-лошадей, до срока пахать-боронить заставлю.
Куда коням деться? А Шантон в ихнюю кормовую колоду с ногами залезает. Овёс разгребает. В пищу мусорит. Терпят лошади.
И как не терпеть, когда у Шантона самая страшная острастка была:
– Захочу вот… Кури-ку-ку! Не запою завтра утром… И заря без меня не займётся, и солнышко не взойдёт. В темноте будете жить… Кури-ку-ку!
Тут все к Шантону бросаются. Упрашивают. Ублажают его. Плачут:
– Пожалей нас, пожалуйста, Шантон Кукарекович. Не лишай солнца.
– Ну уж ладно, – скажет Шантон. – Так и быть, пропою. Велю завтра заре заниматься и солнышку всходить. А потом видно будет.
Услыхала эти слова залётная кукушка и прокуковала:
– Ку-ку! Кукарека ты завиральная! Кто тебе поверит?
Шантон на смутьянку кинулся. Да разве её достанешь! Сидит она себе на дереве и про Шантона такое выкуковывает – прямо хоть под амбар залезай.
А индюк хитрый был. Подзадорил петуха:
– Шантон Кукарекович! Докажи им, что ты зажигатель зари и повелитель солнца. Не пой завтра. Пусть один денёк в темноте посидят.
И пошёл, пошёл индюк петуха возвеличивать так, что у того голова закружилась. И он решил не петь.
