— Разумеется! — одобрил его Гафиз со всей серьёзностью. — Меньше чем за год, ты мог бы составить себе огромный капитал.
— И, правда, это возможно! — воскликнул обрадованный Абдулла. — Так я и сделаю.
«И поступишь очень разумно, — подбодрял его Гафиз. — Пока я жил в вашем городе, ты относился ко мне с необыкновенной любезностью. И я помогу тебе, когда ты приедешь в Иерусалим с башмаками»
Сиди-Абдулла был в восторге. Он горячо распростился с Гафизом и решил до поры до времени крепко хранить свою тайну.
«И насыпят же золота в мои сундуки эти иерусалимские дурни!» — мечтал он про себя.
Потихоньку принялся он за дело и почти на все свои деньги накупил башмаков, упаковал их в тюки, нагрузил на верблюдов и отправился с караваном в Иерусалим. Одного из своих людей он послал вперед известить Гафиза о своем приезде.
Гафиз тотчас же собрал сограждан и сообщил им эту новость. Все были в восторге от того, как осуществлялся план Гафиза.
— Вот и воздастся ему по заслугам за все наглые насмешки над нами!
Депутация от купцов отправилась к городским воротам, через которые должен был войти Сиди-Абдулла со своим караваном. Тут они остались ждать, а Гафиз с двумя спутниками вышел дальше за город навстречу каравану.
— Привет тебе, Сиди-Абдулла! — встретил его Гафиз. — Весь народ иерусалимский с нетерпением ждёт твоего прихода. Нас выслали приветствовать тебя и познакомить с правилами торговли в нашем городе.
— В чем же заключаются ваши правила? — спросил Сиди-Абдулла, очень польщённый оказанной ему встречей.
— Их только два, — ответил Гафиз, — и ради них здесь со мною два спутника: один — брадобрей, другой маляр…
— Это для чего же? — перебил удивлённый Абдулла.
— В древних законах великого города Иерусалима постановлено, — продолжал Гафиз, развернув длинный свиток и читая его: «Если какой-либо чужеземец приедет в наш град и захочет в нём торг чинить, надлежит оному прежде главу обрить и лицо его в цвет чёрный окрасить».
— Странный закон, однако! — сказал смущённый Абдулла.
— А всё-таки он закон, — ответил Гафиз, заглядывая в свиток: — «Раздел три, глава восемьдесят девять, статья триста два…» Не захочешь же ты заставить нас нарушить древние установления. Налогов мы не берём, а барыши твои будут большие.
Сиди-Абдулла взглянул на ноги Гафиза и его спутников. Вид их башмаков был совсем плачевный: все трое надели самую старую и рваную обувь, какую только смогли найти.
— Пусть будет по-вашему! — согласился Абдулла, садясь на землю.
И тотчас один из спутников Гафиза обрил ему голову, а другой вымазал лицо чёрной краской.
«Нельзя сказать, чтобы это было приятно… И должно быть, вид у меня теперь довольно-таки чудной. Но не стоит обращать на это внимания, — утешал себя Абдулла. — По крайней мере увезу я изрядный капитал от этих глупцов».
Большая толпа народа ожидала караван у городских ворот, и когда Сиди-Абдулла с бритой головой и чёрным лицом въехал в город, навстречу ему понеслись ликующие крики. Он принял их за проявление особой радости и, шествуя во главе своего каравана на базарную площадь, то и дело раскланивался направо и налево. В городе уже все знали, что этот человек с выкрашенным лицом и есть автор тех нелепых россказней, которые так оскорбляли жителей Иерусалима. Вид у него теперь был такой смешной, что даже самые хмурые люди хохотали над ним от души.
Но Сиди-Абдулла, занятый своими мыслями о больших барышах, обращал мало внимания на всё окружающее и, придя на базарную площадь, стал поскорей распаковывать и раскладывать на земле привезённые башмаки, которых оказалось множество.
— Подходи, честной народ иерусалимский! Вот где дёшевы сапоги! — принялся он зазывать покупателей. — Привёз я вам самый лучший товар. Никогда ещё не видали вы такой прекрасной обуви. С тех пор, как стоит ваш великий и священный город, никогда ещё в нем так дёшево не продавались башмаки!
— А почём же ты продаешь? — спросили его из толпы.
— По девяти шекелей за пару, — ответил Абдулла.
В толпе поднялся неудержимый хохот, совершенно заглушавший слова торговца.
— Что? Что ты сказал, черномазый? — приставали к нему.
— Повтори-ка свои умные речи, бритая голова!
— Я сказал: по девяти шекелей за пару. А уж дешевле восьми ни за что не уступлю.
— Вези-ка ты свой товар домой, добрый человек! — отвечали ему. — Мы никогда в жизни не платили больше шекеля за пару.
— Что? Как? — взвизгивал поражённый Абдулла.
— Да так, очень просто! Убирайся ты отсюда подобру-поздорову, пока не поздно.
— Эх, уж так и быть, уступлю я вам по семи шекелей за пару, даже по шести! — кричал бедный Абдулла. От волнения его даже в жар бросало, и чёрная краска ручьями текла по лбу и щекам.
— Ни за какую цену не надо нам твоих баш маков, дурень ты атинский! — сказал кто-то из толпы.
— Дурень атинский! — подхватили все хором.
— Стой, стой! — кричал Сиди-Абдулла. — Пять шекелей! Четыре шекеля!..
Но никто его не слушал, и толпа продолжала смеяться над ним. Тогда он понял сыгранную с ним шутку и бросился вон из города, забыв про башмаки, а неугомонная толпа провожала его насмешками.
У городских ворот встретил он Гафиза.
