Договорившись утром встретиться на пляже, чтобы обсудить детали предстоящего сотрудничества, парижане отправились в гостиницу «Мирамар». А на следующий день случилась беда. Сальвадора словно подменили. Он хохотал, точно безумный, катаясь по песку и будучи не в состоянии вымолвить ни слова. Откуда парижским гостям было знать, что стоило Дали приблизиться к кому-нибудь из них, как рядом вырастала Галючка. Явная только для Сальвадора подруга указывала на собеседника тонкой призрачной рукой и серьезно говорила:
– Разве ты не видишь сову у него на голове? Видишь ведь, да? А видишь, как на голове совы блестит какашка?
И Сальвадор заливался безудержным смехом, переходящим в протяжный стон, похожий на плач и вой одновременно. Но это не помешало приезжим взобраться на чердак и долго бродить по студии, рассматривая картины. Осмотр работ Дали оставил у зрителей двоякое впечатление. С одной стороны, это были работы человека, безусловно, талантливого. С другой – совершенно безумного. Студию переполняли перетекающие друг в друга предметы, навеянные замысловатыми скалами мыса Креус, текучей барселонской архитектурой Гауди и потаенными страхами автора. С полотен на гостей смотрели завуалированные под тени вагины и пенисы разнообразных форм, вытянутые пальцы мастурбаторов и перекошенные лица непрошеных гостей из ночных кошмаров.
Однако наиболее гнетущее впечатление на зрителей произвела картина «Мрачная игра». На ней был старательно выписан стоящий у первой ступени лестницы мужчина в перепачканном фекалиями белье, к плечу которого склонился женоподобный юноша с гримасой боли на лице. И все это в окружении самых неожиданных фигур: скульптурного льва, победоносной статуи онаниста на пьедестале, мужских шляп, морских камешков и головы автора полотна с кузнечиком, сидящим на его плотно сжатых губах.
Несомненно, эта картина, так же как и все остальные работы художника, была написана под влиянием светоча сюрреалистов, их иконы и пророка, венского психиатра Зигмунда Фрейда, настоятельно советовавшего вытаскивать на свет божий из подсознания все то, что тревожит и гнетет. И, глядя на эти полотна, не оставалось сомнений, что глубины подсознания Дали были так глубоки и зловонны, что погружаться туда было опасно для психики. При этом техника поражала своей отточенностью, и это еще больше усиливало тягостное впечатление от картин. Сам художник корчился в дверях от распирающего его смеха, не замечая замешательства гостей.
