– Но ты же сказала, что только положишь Ксюшу спать, – растерянно протянул Леонид, пытаясь отстоять свою правоту, но, встретившись с непреклонным взглядом пятилетней малышки, отвел глаза и смущенно замолчал, не зная, как действовать дальше.
– Ладно, ладно, – немного посидев в тишине и обдумав ситуацию, пошел на попятную отец. – Корми свою куклу.
– А ты, папа, мне пока читай, – сурово потребовала девочка.
– Дождик, – откашлявшись, прочел заглавие Леонид, словно только и ждал этой просьбы. – Написал это прекрасное стихотворение Алоизий Бертран, а перевел твой папа. Если тебя, доченька, смутит, что в стихах нет рифмы – ты не волнуйся. Так и должно быть. Некоторые стихи хороши и без рифмы. Ну, Лора, слушай. «И вот, пока льет дождик, маленькие угольщики Шварцвальда, лежа на подстилках из душистых папоротников, слышат, как снаружи, словно волк, завывает ветер. Им жалко лань-беглянку, которую гонят все дальше и дальше фанфары грозы, и забившуюся в расщелину дуба белочку, которую пугают молнии, как пугают ее шахтерские фонари. Им жалко птичек – трясогузку, которая только собственным крылышком может накрыть свой выводок, и соловья, потому что с розы, его возлюбленной, ветер срывает лепесток за лепестком. Им жалко даже светлячка, которого капля дождика низвергает в пучины густого мха. Им жалко запоздавшего путника, повстречавшего короля Пиала и королеву Вильберту, ибо это час, когда мертвый король ведет своего парадного коня на водопой к Рейну. Но особенно жалко им ребятишек, которые, сбившись с пути, могут прельститься тропой, протоптанной шайкой грабителей, или направиться на огонек, зажженный людоедкой…»
Скрип открываемой двери не дал Леониду завершить. Возникшая в дверном проеме Настя смотрела на мужа с нескрываемой брезгливостью.
– Что здесь происходит? – сурово осведомилась она. – Почему Лора лежит на полу? Снова ты ей потакаешь в дурацких капризах?
Леонид встрепенулся, скидывая с себя завораживающий мир волшебной истории, и только теперь заметил, что Лора спит рядом с кукольным столом, свернувшись клубочком и поджав под себя розовые пяточки.
– Настенька, родная… – забормотал переводчик, бросаясь в угол детской и поднимая девочку с пола. – Одну минуту. Сейчас перенесу Лору на кровать.
– Уложишь, подойди к телефону, – сердито потребовала жена. И едко добавила: – Тебе звонит какой-то забулдыга по просьбе твоего отца. Совсем папаша твой допился! Сам позвонить не может, просит собутыльника. Интересно, что ему вдруг понадобилось? Наверное, денег клянчить станет. У нас у самих с деньгами негусто. Но разве это кого-то волнует?
Отца своего Леонид не любил и не общался с ним, но, справедливости ради, не мог не возразить, что тот ни разу не обращался с просьбой о деньгах. Возразил он это, конечно, не вслух, а про себя. Давно уже переводчик перестал разговаривать с женой о чем-то еще, кроме вещей, относящихся к совместному хозяйству, опасаясь нарваться на сердитый взгляд, грозный окрик или оскорбительный смех. Все свои мысли Леонид держал при себе, делясь ими лишь с маленькой дочерью, да и то исключительно потому, что Лора многого еще не понимает и ей можно выговориться, не объясняясь и не оправдываясь.
Бережно подхватив девочку на руки, отец, стараясь ступать осторожно, отнес Лору к кроватке и уложил, накрыв одеялом до самого подбородка. Склонившись, долго с нежностью смотрел на детское свежее личико, затем поцеловал малышку в щеку и, умилившись ее бормотанию во сне, на цыпочках вышел из детской комнаты. Трубка лежала на круглом телефонном столе рядом с входной дверью, и Леонид, усевшись на оббитый медными гвоздиками стул, ухватил ее и прижал к уху.
– Мухин у аппарата, – сухо обронил он, вслушиваясь в приглушенный шум на другом конце провода.
– Леонид Михайлович? – сипло осведомилась трубка явно нетрезвым голосом.
– Он самый, – подтвердил Леонид. – С кем имею честь?
– Начальник охраны металлургического завода Ефимов Василий Анатольевич. Коллега Михаила. Тут вот какое дело, Леня. Папу твоего завтра хороним на Северном кладбище. Нужно, чтобы ты прямо сейчас подъехал к дому Миши и выбрал для него костюм.
– Почему я? – насторожился Леонид. – Поздно уже. Одиннадцатый час. Разве никто другой не может выбрать?
– Ты, сынок, единственный родственник Михаила, мне больше не к кому обратиться, – дрогнувшим голосом сообщила трубка. – А раньше я встретиться не мог. Улаживал формальности.
– Хорошо, – нехотя согласился сын покойного. – Жду вас через полчаса у подъезда отца.
Повесив трубку, Леонид с кряхтением поднялся на затекшие ноги и замер перед зеркалом в оправе из алебастровых виноградных листьев, рассматривая тридцатилетнего неудачника с дряблыми обвисшими щеками и воспаленные, запавшие в глазницах глаза. Водя рукой по округлому, безвольному подбородку, он сосредоточенно прикидывал, не сильно ли зарос и нужно ли перед выходом побриться. Наконец махнул рукой, решив, что и так сойдет, шагнул к вешалке и, нагнувшись, принялся обуваться. Вышедшая из кухни Настя удивленно поинтересовалась:
– Куда это ты собрался на ночь глядя?
