Луис же бесился от ярости, не зная, как приступить к обсуждению сценария. Заказчики выдали на съемки деньги и ждали результата. Виконт Шарль де Ноай желал увидеть полнометражный фильм, который стал бы чем-то вроде продолжения «Андалузского пса». Предполагалось, что вестники независимости от моральных устоев – сюрреалисты – и дальше продолжат отстаивать право человечества на свободное выражение сексуальных инстинктов в противовес замшелым ценностям буржуазного общества, коими являются Церковь, Семья и Отечество.
Основой для фильма должна была послужить рукопись маркиза де Сада «Сто двадцать дней Содома», которую готова была предоставить в полное распоряжение кинематографистов супруга виконта. Виконтесса Мари-Лор де Ноай была правнучкой одиозного маркиза и рассчитывала на выходе получить шедевр, который бы не хуже «Андалузского пса» встряхнул буржуазную публику. Но деньги, отпущенные на съемки, таяли, как снег Альпийских вершин на припекающем солнце, а работа над сценарием до сих пор еще так и не началась.
Дали и слышать не хотел ни о каких делах и ни на шаг не отходил от своей пассии. Чтобы не мешать любовникам, предусмотрительный Элюар, блюдя свои интересы, поспешно отбыл в Париж, и художник, лишившись последнего сдерживающего фактора, не мог ни о чем больше думать, кроме своей обожаемой Галы. Он говорил, как Гала, слово в слово повторяя все ее высказывания. Думал, как Гала. Жил одной Галой. Понимая, что в такой обстановке от приятеля ничего не добьешься, Луис Бунюэль предпринял неудачную попытку разделаться с проклятой русской на пляже, после чего уехал домой.
Вскоре из Кадакеса отбыла и Гала, увозя с собой «Мрачную игру» и некоторые другие картины Дали. А также деревянную пластинку из «волшебного фонаря», собственноручно вынутую каталонцем из игрушки и переданную Гале Элюар как залог их любви. Свою пластинку, пробитую картечью, художник в разлуке хранил так бережно, точно от этого зависела его жизнь.
<p>Новосибирск, 2002 год</p>Перевод продвигался с трудом. Французская поэзия требовала полной самоотдачи, но сосредоточиться не получалось. Заказ от издательства поступил большой, и провалить его было немыслимо. Леонид перечитал подстрочник и остался недоволен. Плоско, грубо и некрасиво. Но, как говорил иудейский мудрец Моисей Сафир, перевод – как жена. Если красив, то неверен. Если верен – некрасив. Так и просились в текст поэтические метафоры и аналогии, навеянные сюжетом, но было боязно наврать. Поэтому здесь же, рядом с листами переведенного текста, приютился сдвинутый в сторону листок для его собственных стихов, которые выплескивались из переводчика, помимо воли, и которые жалко было терять.
