Вольтер полностью

И главное — он сам садовник и огородник… Сажает тюльпаны и морковь, апельсиновые деревья и деревья такие, которые и не надеется увидеть большими. Именно потому, что не рассчитывает прожить долго, он торопится. Огромная радость звучит в словах его письма: «Я строю, сажаю, я выращиваю цветы и деревья. Я благоустраиваю два дома на двух краях озера (позже мы узнаем, почему два. — Л. Л.), и все это быстро, потому что жизнь коротка». Спрятав «Орлеанскую девственницу», он забывает даже о ней.

«Строю, сажаю, выращиваю» — формула его жизни с того времени до самого почти ее конца — употребляется в этом письме Формону (май 1755 года) впервые. В июле он подтвердит и Тьерьо, какую испытывает от этих занятий радость. И отнюдь не только потому, что готовит себе убежище для отдыха в своем «прелестном Эрмитаже», как называет Делис.

Через год он объяснит тому же Тьерьо, почему отказался от весьма лестного приглашения Марии-Терезии и не поехал в Вену: «Я счастлив, что живу у себя, со своими племянницами (приезжала погостить и вторая, мадам де Фонтен, худая, как дядя, в отличие от уже Толстой мадам Дени. — А. Л.), своими книгами, садом, виноградником, лошадьми, коровами, орлом, лисой, кроликами, они кладут лапку на нос… Кроме того, у меня есть еще и Альпы, величественные и живописные…» за этим следует самая важная фраза: «Я предпочитаю браниться со своими садовниками, нежели оказывать почести королеве».

Пока Вольтер всем доволен, и философу кажется, что он приобрел независимость, окупив ею расходы и хлопоты, Полагает, что он, так любивший свободу и прежде, но вынужденный жить при королях или подчиняться монархам, теперь стал сам себе королем. Увы, это не совсем так, и женевцы не столь хороши, как Вольтер думал поначалу.

Делис он будет благоустраивать еще года три-четыре. Но едва имение обжито, как хозяин предается своей самой большой старой страсти — театру. Скоро из Парижа в Делис приезжает Лекен. В его честь тут же из Женевы прибывают Троншены и синдики. Конечно, они хотят насладиться игрой знаменитого актера. На галерее замка устраивается импровизированное представление «Заиры». Главную роль исполняет мадам Дени, Лу-зиньяна, разумеется, — хозяин дома, Оросмана — Лекен.

Этот случайный спектакль имел такой огромный успех и такой широкий резонанс, что Вольтер захотел и в Делис завести постоянный домашний театр. Но то, что было просто в Сире и даже в Париже, тут не могло не вызвать осложнений, потому что противоречило самому духу кальвинизма. В отношении к театру кальвинисты — те же протестанты — не отличались от квакеров. В Женеве театральные представления — «порождение дьявола» — запрещены со времен Кальвина, а он умер в 1564 году. В 1732-м был издан новый указ против них. Когда профессор Морис рискнул у себя дома в 1748-м поставить христианскую трагедию Корнеля «Полиект», «дьявольского приспешника» проклинали с амвонов всех женевских церквей. В 1752-м пятнадцать подмастерьев-парикмахеров осмелились дать любительский спектакль, избрав для него «Смерть Цезаря» Вольтера. Им всем был вынесен строгий выговор.

Не удивительно, что и домашний театр автора трагедии у самых ворот Женевы вызвал серьезнейшее недовольство церковных и городских властей, по сути единых. Беда была еще в том, что сами женевцы не могли устоять против искушения ни как зрители, ни как исполнители. Тогда духовенство стало натравливать чернь на искусителя. Она хотела поджечь дом в Делис. Власть имущие не прочь были изгнать и самого хозяина из Женевы, из кантона, из Швейцарии.

Что же касается Вольтера, для него театр не просто развлечение и эстетическое наслаждение для себя и для других. Как он напишет потом в «Исторических комментариях» к «Генриаде»: «Театр облагораживает нравы». Поэтому, вынужденный обещать, что в Делис спектаклей больше не будет (и это обещание выполнялось не столь уж строго), он с тем большей энергией станет давать их в своей зимней швейцарской резиденции, на другом берегу озера, под Лозанной. Там теплее в прямом и переносном смысле слова.

Из-за преследования кальвинистами театра он очень быстро меняет свое отношение к Женеве, не восторгается больше господствующими там свободой и демократизмом нравов. Напротив, превосходно понимает лицемерие и рабскую трусость этих преследований, которые продолжатся и потом. В 1759-м он напишет д’Аламберу: «Если бы у наших социниан, женевских пасторов, не так велик был страх, они с удовольствием признали бы Христа богом, лишь бы получить право посещать представления театра, которые я устроил в Турне, совсем поблизости от Делис…» И не только посещать. Дальше в том же письме говорится: «…женевцы дерутся из-за ролей». Но это он понимает уже и в 1755-м.