Личная терпимость Вольтера поразительна. Казалось бы, он должен навсегда порвать с Фридрихом из-за его интриги с подброшенными копиями письма. Но, напротив, принимает приглашение прусского короля приехать в Аахен, где тот лечится на серных источниках. Впрочем, он снисходителен не к одному Фридриху, но и к Флери.
У Вольтера воспаление обоих ушей. Он даже острит в одном из писем: «Глухому явиться к королю — то же, что импотенту к любовнице», Но, едва приехав, он снова стал слышать, хотя, как показало дальнейшее, не слишком хорошо. Как бы иначе он мог пытаться выведать новые планы Фридриха, о чем просил кардинал?
Одна фраза Вольтера свидетельствует, что он согласился снова поехать к Фридриху с тайным поручением Флери не из-за одной терпимости к обоим. Он вспоминает об Англии, где поэтам и ученым поручают государственные посты и дипломатические миссии. А это значит, Вольтер польщен, что его, французского поэта и ученого, удостоили дипломатического поручения.
С другой стороны, только что обиженный правительством Людовика XV, Вольтер, естественно, особенно дорожит дружескими отношениями с Фридрихом II.
Однако, кроме приятно проведенной недели в Аахене, и эта встреча никаких ощутимых плодов не принесла. Вольтер не смог ни выведать у прусского короля его дальнейших планов, ни заручиться какими-либо обещаниями, желаемыми Флери. Так же безуспешны оказались повторные хлопоты о том, чтобы Фридрих наконец заплатил Тьерьо за корреспонденции из Парижа для прусских газет и даже за картины, приобретенные для короля Вольтером, тем, у кого они были куплены.
В январе 1743-го, после недолгого пребывания в Брюсселе с Эмилией, Вольтер снова в Париже. В конце того же месяца умирает девяностолетний Флери.
Для Вольтера это очень важно, потому что освободилось кресло кардинала в Академии и, значит, появились шансы для действительно бессмертного занять место среди сорока сомнительных «бессмертных». Впрочем, до этого еще далеко. Ведь судьбы французской науки тоже решаются в Версале и зависят от фавориток короля.
Пока же Вольтер не оставляет мысли, что ему все-таки наконец удастся дипломатическая миссия. А необходимость в ее успехе для Франции большая: выход Фридриха II из войны за австрийское наследство —
Уговорить товарища по лицею, что следует воспользоваться дружескими отношениями Фридриха II с Вольтером, и поручить последнему склонить прусского короля снова вступить в войну на стороне Франции оказалось нетрудно.
30 августа 1743 года Вольтер в Берлине. Столицу Пруссии он видит первый раз. На него производят большое и весьма благоприятное впечатление широкие, прямые и чистые улицы, нарядные дома, быстро построенный Оперный театр, дворцы членов королевской семьи, прекрасный парк, где так хорошо отдыхать. Он прямо-таки поражен и восхищен великолепным зоологическим садом. Ничего не скажешь, приятный город!
Француз, парижанин чувствует себя в Берлине свободнее и лучше, чем у себя дома. В его честь даются концерты, спектакли, балы. У короля такие очаровательные и любезные сестры: и Вильгельмина, и будущая шведская королева Ульрика, и Амалия, и Ударика… Вольтер сочиняет всем им мадригалы.
Не менее нравятся ему и резиденция Фридриха, Потсдам, и Байрот, где они с королем побывали у маркграфини, и Брауншвейг. Если бы только Эмилия с мужем согласилась переехать в Пруссию, на что Вольтер первоначально рассчитывал, вполне вероятно, он бы уже сейчас остался при дворе Фридриха. Но этот план неосуществим. А раз так — и он должен вернуться.
Дипломатическая миссия тоже — уже который раз — провалилась. Фридрих, узнав о тайном поручении, данном Вольтеру, рассердился, а потом стал вышучивать ухищрения своего учителя.
Вольтеру тем не менее казалось, что он известного успеха достиг, поэтому в декабре 1743 года, вернувшись наконец в Париж, был вне себя от неблагодарности французского правительства, не оценившего его услуг. Обида еще усилилась, когда весной 1744-го переговоры между Пруссией и Францией начались и закончились решением вместе продолжать войну. Скорее всего, однако, советы Вольтера Фридриху здесь роли не сыграли. Любопытно, что новая фаворитка, герцогиня де Шатору, приписывала эту дипломатическую заслугу себе и его претензиями была недовольна.
