Однако, как выясняется потом, сам Полифонт убил мужа Меропы, Кресфонта, и двоих их сыновей, после чего завладел троном и «руку мне в крови родимой предлагает», — говорит царица. Мало того — убийцей отца объявлен Эгист, не знающий своего происхождения. Как иностранец, обвиняемый в преступлении, он заточен в тюрьму, и чуть было сама Меропа не пронзила его кинжалом. Только внезапное появление Нарбаса спасло Эгиста.
Сейчас нам трудно оценить «Меропу» так высоко, как ценили ее современники, считая наряду с «Заирой» жемчужиной драматургии Вольтера. Но для того времени она явилась новаторским и даже в некотором роде реалистическим произведением.
Главным для автора были столкновения страстей. «Каждая сцена должна быть битвой. Сцена, в которой двое действующих лиц любят одно и то же, хотят или боятся одного и того же, была бы верхом безвкусицы. (Очень характерное для Вольтера мерило вкуса. —
Между тем Вольтер вообще считал «главным украшением трагедии простоту и правдивость» и был уверен, что достиг того и другого в «Меропе». Впрочем, на фоне совершенно неправдоподобных нагромождений современных ему драматургов и постановок их трагедий «Меропу» в Комеди франсез действительно можно было счесть образцом простоты и правдивости.
Когда началисо репетиции, он принимал в них самое деятельное участие. Оговаривал каждую сцену, каждое движение. Добивался от актеров не только «дьявола внутри», но и естественности, соответствия жизни, что было тогда совершенным новшеством. Вот два примера. В один из самых патетических моментов актриса пробежала по сцене. До тех пор ни в одной постановке трагедии такие «вульгарные», а точнее — жизненные, естественные движения не допускались. И второй пример: актриса, на взгляд Вольтера, жестикулировала слишком часто и искусственно. На репетиции он привязал ее руку к платью, чтобы лишить возможности злоупотреблять жестами, традиционными и условными. Ей стало неудобно, она рассердилась и сильным и естественным движением оборвала ленту.
— Вот именно то, чего я от вас хотел, мадемуазель, — сказал Вольтер и поклонился исполнительнице.
Возможно, это только анекдот, заимствованный из биографии знаменитой французской актрисы начала XIX века, Марс. А может быть, то же самое повторилось дважды. Во всяком случае, если это и придумано, придумано хорошо. Игре Дюмениль — Меропы трагедия в значительной мере была обязана своим огромным успехом.
Премьера этого спектакля на парижской сцене 20 февраля 1743 года собрала такую же изысканную публику, как «Магомет».
Триумф же был еще больше. Слез, а они (вспомним цитату из «Поэтического искусства») служили в XVIII столетии, как и в XVII, мерилом успеха, пролилось не меньше, чем на представлениях «Заиры». Без излишней скромности Вольтер спрашивает в одном из писем той поры: «Что Вы скажете о пьесе, в которой актриса заставляет плакать весь партер все пять актов?»
Вот доказательство того, что небывалый успех премьеры «Меропы» превзошел даже успех «Заиры». Публика стала вызывать автора. Тогда это еще не было принято. Он появился в ложе одной из своих приятельниц. Неистовствуя от восторга, зрители не успокоились и на этом. Они потребовали, чтобы его тут же поцеловала, по одной версии — молодая невестка хозяйки ложи, герцогиня де Виллар, по другой — тоже молодая и красивая герцогиня Люксембургская. Так или иначе, автор трагедии удостоился поцелуя молодой и знатной, прекрасной дамы.
Это было еще до следующей поездки Вольтера с тайным дипломатическим поручением к прусскому королю. Фридрих II не был на парижской премьере. Но, прочитав трагедию, прислал автору самый восторженный отзыв: «Вы один в мире способны создать такое совершенство, как «Меропа».
Между тем, если отвлечься от традиционных суждений о трагедии, где якобы все внимание сосредоточено лишь на материнской любви, и прочесть ее свежими глазами, нетрудно заметить, какое большое место в «Меропе» занимают прогрессивные демократические речи Полифонта, противоречащие его поступкам, его сущности. Не Фридрих ли, так мягко стеливший, когда был еще наследником престола и в начале своего царствования, и так изменившийся потом, не отказавшись от прежней фразеологии, был пусть и преобразованным, но прототипом Полифонта?!
Можно счесть эти четыре года Вольтера, как и еще три, о которых речь пойдет в соответствующей главе, зигзагом. Но нельзя забывать, что в то же время, когда он пользовался или стремился пользоваться милостью двух королей, он заботился о благе двух государств, двух народов, писал «Орлеанскую девственницу», «Опыт о нравах и духе народов», «Меропу».
