Вольтер полностью

Но Вольтер не был бы Вольтером, если бы, удачно или неудачно выполняя дипломатические миссии, предаваясь развлечениям, колеблясь в выборе между Фридрихом II и маркизой Эмилией дю Шатле, пожиная лавры вперемежку с гонениями, не отдавал бы гораздо больше ума и души предметам, несравненно более важным для него и человечества.

Это может прозвучать парадоксально, но Вольтер занялся всеобщей историей для Эмилии, хотя, конечно, не для нее одной. Его поражало, как можно не любить историю. Маркиза не любила. Чтобы доказать своей подруге пользу истории и заставить ее полюбить, Вольтер, еще не закончив «Века Людовика XIV», сочинения тоже исторического, принялся за «Опыт о нравах и духе народов». Тот же Рене Помо, чей афоризм о палках лакеев де Роана и «главной книге века» приведен выше, заметил: «Мелкие мотивы, как всегда, переплетаются с великими идеями».

И он же определил связь «Опыта» с борьбой идей, которая велась в сирейском замке и брюссельском доме супругов дю Шатле и являлась частью борьбы несравненно большей. «Книга родилась среди философов Сире из репризы к диалогу между Лейбницем и Локком, продолжавшемуся на протяжении всего века».

Семья умов Франции XVIII столетия пренебрегала науками неповторяющихся фактов — такими, как история. Истинные картезианцы (напоминаю, так называли последователей Декарта) отказывали истории в рациональности. Презирая исторические изыскания, они предпочитали даже не рассматривать, а перекраивать историю априорно, исходя из своих отвлеченных построений.

Но не они одни так относились к истории и к фактам. Когда Жан-Жак Руссо расследовал происхождение неравенства, он начал с заявления «Откажемся от фактов!». Последующие его выводы из этого вытекали. Дени Дидро тоже не был историком. Сперва ему мешал избыток воображения, он не изучал и воспроизводил факты, а создавал примеры, чтобы подкрепить свою идею. Затем же, придя к детерминированной философии, плохо приспосабливался к причудам событий, не всегда легко укладывающимся в закономерность и причинную связь.

Но как редактор «Энциклопедии» Дидро, к его чести, не отвергал ни истории, ни историографии. И знаменательно, что этот отдел «Словаря» поручили Вольтеру. Последний написал для «Энциклопедии» статьи «История» и «Историография». Уделил истории большое внимание и в своем портативном «Философском словаре».

Но я уже забежала вперед. Руссо на восемнадцать, Дидро на девятнадцать лет моложе Вольтера. Правда, оба заявили о себе уже в 40-х годах, когда еще продолжался его сирейский период. «Энциклопедия» начала выходить лишь в 1751-м. Вольтер тогда уже два года как навсегда покинул Сире: в 1749-м умерла божественная Эмилия.

Что же касается самой маркизы дю Шатле, она не столько по возрасту, обозначенному в церковной книге, сколько по возрасту интеллектуальному принадлежала к предшествующему поколению. В ней математик и естествоиспытатель совмещался с метафизиком.

Занимаясь точными науками под руководством Мопертюи, Клеро и их коллег, Эмилия изучала Лейбница под ферулой его верного последователя, ученика известного математика Вольфа — Самуэля Кенига. Последний даже два года прожил в Сире.

Вольтер в «Мемуарах», может быть не без иронии, называет его «знаменитым Кенигом». А о визитах ньютонианца Пьера Луи Моро де Мопертюи — пора дать и его христианское имя — и базельского профессора, автора замечательных работ по интегральному и дифференциальному исчислениям Иоганна Бернулли и других ученых говорит: «Они приезжали пофилософствовать в наше убежище». Отсюда и у Рене Помо — «философы Сире».

Вольтер, будучи с Кенигом в хороших отношениях, без должного успеха сопротивлялся его влиянию на маркизу. Зато отомстил своему противнику потом, изобразив его в Панглоссе. Излюбленное изречение этого, знаменитого персонажа «Кандида» — «Все к лучшему в этом лучшем из миров» — точно выражало основную доктрину оптимистической философии Лейбница, и прототип Панглосса не мог ее не твердить.

Но Кениг Кенигом, а лейбницевский оптимизм продолжал быть несовместим с изучением исторических фактов и историческим мышлением. Недостаточно сказать, что маркиза не любила историю, — она историю презирала. Заперла «Век Людовика XIV», скорее всего, не из одной боязни за Вольтера, но и из неприязни к самому предмету.

Однако все равно не могла помешать ему служить музе истории — Клио.

И «Веком Людовика XIV», и особенно «Опытом о нравах…» Вольтер противопоставил отвлеченному разуму Лейбница конкретную реальность истории и историческое мышление, хотя и очень еще относительное — XVIII век! Он проецировал на прошлое человечества философию Локка, но шел и дальше и доказывал своим оппонентам, среди них была и Эмилия, что у человечества нет и не может быть иного существования, кроме исторического.

Сами математика и метафизика могли появиться лишь в те эпохи, когда для этого существовали необходимые условия.