Вернемся, однако, в 1745 год. Благодаря маркизе де Помпадур, Ришелье и иным своим доброжелателям при дворе Вольтер наконец удостоился и ранее обещанного звания дежурного дворянина короля, или камергера. Офицером двора он был назначен тогда же, когда и придворным историографом.
Но если вдуматься в самое его благополучие, окажется, что терний было, пожалуй, больше, чем роз.
Аристократы, не слишком сильные в науках и простой грамоте, открыто возмущались, как это наряду с ними сын нотариуса смог стать камергером.
Избрание в Академию расшевелило осиное гнездо старых и новых противников Вольтера. Переиздаются старые пасквили, издаются новые. Измышления, грубости сыплются как из рога изобилия. Изо всех сил стараются его опорочить Пиро, Миро, и, как всегда, среди его врагов есть один главный. Сперва это был Жан Батист Руссо, затем аббат Дефонтен. Когда этот негодяй в 1745-м умер, вакантное место тут же занял, с тем чтобы не отставать от Вольтера до конца его жизни, Фрерон. Теперь мишенью для насмешек становятся придворные успехи Вольтера, его вступление в Академию.
Он, как всегда, обороняется с чрезмерной страстью. Опасно заболев и несколько месяцев лежа в постели, добивается ордера на арест одного из пасквилянтов, Траверсе. Уже одно это настраивает общественное мнение против знаменитого писателя, который должен был бы быть выше тех, кто его травит. А тут еще он, пожалев старого отца своего противника, уничтожает ордер… Вместо того чтобы оценить по заслугам великодушие Вольтера, этот поступок осуждают еще больше.
Мало того, все его неумеренные восхваления короля не могут растопить ледяной холодности Людовика XV. До поры до времени тот терпит своего нового придворного, но даже не дает себе труда скрывать отвращение, которое по-прежнему к нему питает, не удостаивает его и разговора.
После представления «Храма славы» на придворной сцене Вольтер намеренно громко спросил у Ришелье, доволен ли Троян. Вопрос явно предназначался для ушей «Трояна», он стоял рядом, но тот молча отвернулся от поэта.
Короля нетрудно понять. Равнодушный к литературе и театру, мог ли находить он удовольствие в обществе Вольтера? Первый дворянин Франции, он не мог даже та самую далекую дистанцию допустить до себя сына Аруэ. И вряд ли верил в его искреннюю преданность короне: слишком много прегрешений было в недавнем прошлом этого вольнодумца и безбожника.
Тем более холодна была к Вольтеру благочестивая королева. К тому же он возвысился благодаря маркизе де Помпадур. А как ни узаконены были в те времена фаворитки короля, Марии Лещинской трудно было не ревновать мужа к такой могущественной сопернице. Королева и стала главным противником пребывания Вольтера при дворе и все искала предлога, чтобы его оттуда удалить, хотя в свое время сама ему покровительствовала.
Предлог нашелся, правда, позже, уже в 1748-м. Вольтер посвятил своей покровительнице неосторожный мадригал, где сравнивал завоевание королем Фландрии с завоеванием его собственной августейшей особы маркизой де Помпадур. Разумеется, сравнение понравилось фаворитке, но вызвало такие толки при дворе королевы, что верная Эмилия поспешно увезла друга сперва в Сире, а затем в Люневиль, к отцу виновницы его бегства, тестю короля.
Больше Вольтер ко двору Людовика XV никогда не возвращался.
Но это было потом, а уже сейчас, в 1746-м и особенно в 1747-м, положение его становилось все более тяжелым и двусмысленным.
Маркиза де Помпадур тоже не была такой уже надежной опорой. По-прежнему обращаясь с Вольтером приветливо, она вовсе не желает признавать его единственным поэтом и драматургом, достойным ее покровительства, легко попадает под влияние враждебных ему литераторов и открыто поддерживает Кребийона, который снова вошел в моду. К тому же маркиза обидчива, боится каждого намека на свое буржуазное происхождение и, так как Вольтер тоже выходец из третьего сословия, опасается, как бы чрезмерное расположение к нему ей не повредило.
А что уж говорить о неприязни и зависти придворных?!
Принято считать годы, проведенные Вольтером при французском дворе, бесплодными. «Принцесса Наваррская», оды королю, мадригалы маркизе де Помпадур, балы, парады, приемы — какая растрата времени и таланта!
Но для писателя ничто не проходит напрасно. Вольтер не написал бы «Задига» и всего первого цикла философских повестей, сказок, притч, если бы не жил при дворе и не вынужден был его покинуть.
И снова мелкое происшествие вызвало большое событие. Поспешный переезд в Фонтенбло принес Вольтеру новые огорчения и повлек за собой новое бегство. Расстояние между двумя королевскими резиденциями в прямом и переносном смысле слова было слишком маленьким. Придворные нравы и пагубная страсть маркизы дю Шатле остались теми же. И здесь Вольтер скучал и негодовал, стоя за стулом мадам дю Шатле, когда она ставила огромные куши.
