Вероятно, герцогиня догадывалась и что повесть автобиографична. Вольтер спроецировал на главного героя самого себя 1745–1747 годов — академика, придворного историографа, дежурного дворянина короля. Эта повесть, как и большая часть остальных, содержит очень много личного. В ней даны не только внешние обстоятельства, но и внутренний мир самого автора — Вольтер сомневающийся, разочарованный в придворной жизни и размышляющий над сложностью жизни вообще, Вольтер, изверившийся в женской любви и верности. Он последовательно изображает сперва маркизу дю Шатле, затем мадам Дени. Задолго до того, как были опубликованы его письма к племяннице-любовнице, ввел в Две главы «Задига» примеры ее неверности, надеясь этим удержать Мари Луизу от новых измен.
Форма путешествий главного героя, так часто избираемая Вольтером для философских повестей, позволяет как можно шире обозревать жизнь; чужеземец замечает многое, чего уже не замечает привычный глаз постоянного населения страны. Прием остранения (термин Виктора Шкловского, означающий свежий взгляд на вещи) позволяет выпуклее и острее показать то, что автор хочет показать. В полной мере это относится и к «Задигу».
Кроме того, внешняя занимательность, виртуозность формы помогают выразить наиболее доходчиво философское содержание. Само переодевание героев в восточные костюмы позволяет автору поставить в «Задиге» проблему судьбы, проблему восточной философии. Недаром второе название повести — «Судьба». Но в «Задиге» Вольтер уже
Сперва автор со своим героем полагается на судьбу. Что такое этот свет, где все кажется случайным, где из-за ошибки Задига и лошадь теряет дорогу, спасаясь лишь благодаря попугаю?
Вольтер знает ответ на все зло мира классического провиденциализма (от слова «providentia» — провидение), ответ своих противников, философов Сире и вкладывает этот ответ в уста ангела-отшельника. Он звучит еще не так, как потом прозвучит формула Панглосса, но близко к ней: «Нет такого зла, которое не приносило бы добра».
Но сам автор на стороне не отшельника, а своего главного героя. «А что, — сказал Задиг, — если бы совсем не было зла и было бы только добро?»
Отшельник в ответ на этот наивный вопрос пустился в длинные рассуждения, утверждая, что это был бы другой мир, и случая не существует, так как все предопределено. Задиг собрался было ему возразить, но успел сказать только «но», как ангел (в других переводах повести — гений) уже летел на десятое небо, крикнув ему с воздушных высот: «Ступай в Вавилон!»
Задиг действительно туда вернулся, и все кончилось хорошо, как и положено кончаться в сказке. Но благополучие это иронично. Серьезен только ответ Задига на вопрос великого мага, заданный им рыцарям, состязающимся в догадливости.
Вопрос таков: «Что на свете самое долгое и самое короткое, самое быстрое и самое медленное, самое делимое и самое беспредельное, самое пренебрегаемое и вызывающее больше всего сожалений, без чего ничто не делается, что пожирает все мелкое и оживляет все великое?»
Ответы были разными: «Земля», «Счастье», «Свет».
Задиг ответил: «Время», — и разъяснил: «…нет ничего более длительного, чем время, ибо время — мера вечности, и нет ничего короче, потому что его всегда не хватает на выполнение наших намерений, нет ничего медленнее для ожидающего, ничего короче для наслаждающегося, время достигает бесконечности! в великом и длится до бесконечности в малом, люди пренебрегают им, а потеряв — жалеют; ничто не происходит вне времени, оно заставляет забывать то, что недостойно памяти, и делает бессмертным все великое».
Этот ответ направлен против Декарта и картезианства, его мог вложить в уста своего героя только автор «Опыта о нравах и духе народов» и «Века Людовика XIV», историк.
Рене Помо, говоря о реальной жизненной основе философских повестей Вольтера, их автобиографичности и самовыражении в них автора, прав, утверждая: «…мало сказать, что его протагонисты — рупоры автора. Они — это он сам. Основа его персонажей — собственная активность Вольтера, его непрекращающаяся критика…» Сюда можно добавить — активность, направленная на переустройство мира, вместо того чтобы признавать все предопределенным и не зависящим от человеческой воли и успокаиваться на том, что все к лучшему в этом лучшем из миров.
Вольтер еще не раз вернется в других философских повестях к лейбницианскому ангелу-отшельнику. У Панглосса есть старшие братья. Я же еще обращусь к философским повестям по ходу своего рассказа о Вольтере.
Сейчас же, говоря об этой первой повести, с чем, впрочем, некоторые предшественники Рене Помо не согласны, утверждая, что «Видение Бабука», «Кози-Санкта», «Кривой носильщик» написаны раньше, нужно еще кое-что добавить.
