Однажды за карточным столом королевы маркиза проиграла 80 тысяч ливров. Вольтер заметил, что ее партнеры передергивали. Не смог сдержаться и по-английски сказал Эмилии: она играет с мошенниками. Допустил двойную ошибку. Забыл, что перед ним не слуги, а люди, владеющие английским языком… И жульничать в игре при дворе дозволялось, говорить об этом — ни в коем случае.
Маркизу его неосмотрительное замечание напугало. Сделав вид, что ничего не слышала, она под каким-то предлогом тут же вышла и велела немедленно заложить карету.
И вот уже Вольтер и Эмилия сломя голову мчатся из Фонтенбло, убегая от опасности в Со, в замок своей семидесятилетней приятельницы, герцогини дю Мен.
Эмилия тут же уезжает, и никто не видит, как верный слуга герцогини по боковой лестнице провожает Вольтера в потайную маленькую каморку, где даже днем; не раздвигаются жалюзи. Там в полном одиночестве затворник проводит семь недель. Лишь вечерами, под покровом полной темноты, он спускается в спальню владелицы замка. Она уже не покидает постели. Сюда же подают ужин на две персоны.
За едой они сперва болтают о том, о сем и потом неизменно засиживаются допоздна. Герцогиня блистательно остроумна и обладает превосходной памятью. Будучи внучкой принца де Конти, вдовой известного нам герцога Менского, имевшей большое влияние на мужа, рассказывает Вольтеру столько подробностей былых придворных нравов, что они послужат бесценным вкладом для «Века Людовика XIV». Для книги «Век Людовика XV» у автора накопилось немало личных впечатлений. Это тоже можно счесть возмещением за словно бы напрасно проведенные в королевских резиденциях годы.
Вольтер, в свою очередь, развлекает герцогиню. Читает ей то, что успел сочинить за истекший день, — при тусклом свете свечей, но зато с небывалым еще блеском таланта. Старая дама неизменно приходит в восторг. Но и мы, потомки, должны быть благодарны баснословному проигрышу маркизы дю Шатле, аристократическим правилам поведения за карточным столом и тому, что последовало за неосторожным замечанием Вольтера.
В потайной каморке открылась тайна истинного направления его таланта. Современники считали Вольтера первым драматургом и поэтом Европы XVIII столетия, чаще всего называли его автором то «Заиры» или «Меропы», то «Генриады». К его философским повестям, сказкам, притчам, особенно к первому их циклу, относились как к безделкам, сочиняемым для развлечения друзей и высоких особ.
Но они-то и оказались его истинным жанром как писателя.
Вольтер-рассказчик, что может быть естественнее?! Не был ли он своим писательским темпераментом предназначен для жанра философской сказки? «Идея у него приобретала форму, окраску, движение, самые непосредственные и блистательные», — таково мнение Рене Помо. К этому можно добавить, что Вольтер считался лучшим собеседником века. И беседы тогда в идейной жизни общества играли очень большую роль.
А вот что говорит Михаил Лифшиц: «Как художник Вольтер сильнее всего именно там, где на первый взгляд образ кажется только внешней оболочкой мысли, — в философских романах и повестях. Проза Вольтера является высоким образцом реализма, близкого реализму Свифта». Это правильно, как правильно суждение Рене Помо. Но дальше Лифшиц пишет: «Здесь меньше всего можно говорить о правдоподобии картин, изображающих явления природы и общества. Образы Вольтера отражают реальность общих законов и отношений». Герои философских повестей Вольтера всего лишь персонифицированный «опыт», они способны лишь «выдвигать гипотезы или делать эксперименты, чтобы выяснить правильность той или другой философии». Исследователь утверждает: «события Вольтера вне истории… человек — игрушка естественных сил».
С этим я позволю себе не согласиться, хотя так думает не один Михаил Лифшиц, высказавший эту мысль в журнальной статье. Приведенное суждение характеризует лишь одну сторону вольтеровской прозы. Бесспорно, его персонажи — это признает и Помо — рупоры авторских идей. Ефим Эткинд справедливо заметил, что и в «Задиге» вопрос всех вопросов для Вольтера — религия присутствует так же, как в «Магомете». Остроумнейшим образом высмеяны глупые различия между католиками и протестантами. В повести дебатируется вопрос, с какой ноги нужно входить в храм — с правой или левой. Задиг входит, прижав друг к другу обе ноги, и вавилоняне признают его правоту, потому что он первый визирь.
