Задиг — это и частное лицо, и муж неверных жен, и премьер-министр, и раб, затем освобожденный, и претендент на престол, и, наконец, король и обладатель Астарты, то есть человек в самых различных аспектах. И, проходя через все эти превращения, он не перестает размышлять. Лейтмотив героя,
Самовыражение, непременное присутствие личности автора — неотъемлемый признак самого жанра. Романиста может в произведении как будто и пе существовать. Чаще всего, если он не прибегает к лирическим отступлениям или рассуждениям, автор романа держится именно так. Но «я» рассказчика, сказочника обязательно. Он вмешивается в действие, оп объясняет, судит, делится с читателем своими мнениями.
Так же естественно для сказочника прибегать к чудесам и метаморфозам, что отнюдь не противоречит правдивости его повествования. Когда философским повестям Вольтера (отнюдь пе всем) придана форма сказки, оп по пренебрегает традиционными сказочными приемами вроде обычного зачина: «Однажды там-то и там-то жил тот-то и тот-то».
Вольтер пишет, например: «На одной из планет, которые вертятся вокруг звезды Сириус, был один молодой человек большого ума…» («Микромегас»).
«Задиг, или Судьба» начинается с «Апробации», где на первый план выходит рассказчик, в котором легко угадывается автор: «Я, нижеподписавшийся, прослывший за ученого и даже умного человека, читал эту рукопись и невольно нашел ее любопытной, занимательной, нравственной…» Затем следуют послание — посвящение султанше Шераа, то есть маркизе де Помпадур, которого, повторяю, в Со еще пе было, и, наконец, первая глава, начинающаяся сказочно традиционно: «Во времена царя Мобадара жил в Вавилоне молодой человек по имени Задиг, прекрасные природные наклонности которого были еще более развиты воспитанием. Хотя он был богат и молод, он отнюдь не желал быть постоянно правым и умел уважать человеческие слабости». (Самый перечень достоинств героя, среди них главное — терпимость, очень характерен для Вольтера.)
Кто не знает его изречения: «Все жанры хороши, кроме скучного»? Мы, увы, пе можем сказать этого про его собственные трагедии и «Генриаду». Но философские повести, так же как «Орлеанская девственница», бесспорно, сочинены человеком, который не любил скучать сам и позволять скучать другим. Он прямо-таки заставлял слушателей, а потом читателей помирать со смеху от своих веселых выдумок.
Раскроем хотя бы одну главу «Задига» — «Василиск». Герой пешком идет по Азии. Внезапно его глазам открывается зрелище, которое не может не заинтересовать. Женщины, согнувшись, что-то ищут на земле. Выясняется, они ищут василиска. Женщины — рабыни государя Огула. Он болен, и врач велел ему как лекарство принимать василиска, сваренного в розовой воде. На самом деле такого животного в природе не существует. Повелитель же обещал жениться на рабыне, которая отыщет то, чего отыскать нельзя.
Такой фестиваль нелепостей и абсурдов Вольтер-рассказчик устраивает постоянно. В них его философия находит свое наилучшее выражение: мир устроен неразумно, полон нелепостей. Играя со слушателями — самый жанр всегда предполагает слушателя — в эту игру неожиданностей, Вольтер не забывал о философии. Изобретательность рассказчика соперничает с напряженной работой мысли автора, заставляя задумываться и слушателя и читателя. Несомненно, задумывалась и старая герцогиня дю Мен.
Вольтер заставляет своего Задига прогуливаться не только по Вавилону и Египту, но и по вершинам и низинам реального современного французского общества и попутно осмыслять общие законы, управляющие миром.
Нельзя забыть и того, что Вольтер обычно следовал за общим движением литературы. Не случайно он начал писать свои сказочные философские повести во второй половине 40-х годов, а как рассказчик в «Истории Карла XII» и особенно «Философических письмах» выступил еще в 30-х.
Ивой Белаваль в статье 1967 года «Философская сказка» относит апогей этого жанра к XVIII веку и риторически спрашивает, не определено ли это духом Просвещения.
Правда, затем исследователь поворачивает движение литературы и философской мысли вспять и вспоминает «Телемака» Фепелона, Сирано де Бержерака, Рабле, «Тиля Уленшпигеля», Грациана, Боккаччо, Маргариту Наваррскую, других писателей и произведения предшествующих веков и разных наций. Но притом выделяет из всех философскую сказку XVIII столетия: «Такого слияния сказочной формы с философией не было и по могло быть, — пишет он, — пока не прошла мода на метафизику».
