когда-то ей говорили, что архангелы вечны, а потом кара пришла и разрушила рай. мало кто знал, что сначала она с наслаждением уничтожила габриэль, растоптала ее и пересобрала наконец — пересобрала мысли в ее голове, перетасовав кусочки пазлов-смыслов и впихнув их силой там, где никак не сходилось. дала ей новые руки, новые взгляды, новую жизнь-смерть. гвардия всегда игралась с чужими рассудками, когда ей скучен становился остервенелый геноцид света в себе и в мире.
железные пальцы смыкаются вокруг тонкой сигареты, щелчки чеканят время. габриэль улыбается: цейтнот; габриэль улыбается и прикуривает. холодом обжигает губы от краткого прикосновения. больно, ледяно, ломко. такие же ледяные руки у человеческих мертвецов. она — мертва. и протез снова клинит, ухо режет надрывный плач скрипа.
она выкована из стали и не нужна живым. ходячий монумент величия небес, осыпающийся золотом, как перхотью. габриэль слишком давно не смотрелась в зеркало, но знает: багряные локоны обстрижены и побелели по-старчески, злато в глазах утихло, растрескалось серой сталью.
она железная машина неба, оставшаяся без всего.
от нее осталась только сталь да бессменный холод, растекающийся по венам.
дым распирает легкие; когда с неба падает звезда — это какой-нибудь ангел украдкой окурок сбрасывает, вспоминает она и тихонько смеется — немного металлически, неловко, не по-настоящему. стальные пальцы не дрожат, но разжимаются машинно, движение режет взгляд. окурок падает под ноги гаснущим обломком кометы.
зажигалка с золотым крестом щелкает, сталь бьется о сталь со звоном. огонь кусает идеально отполированные кончики пальцев. кусает безболезненно, но до слез.
она не чувствует пальцев уже пару лет.
она не чувствует.
4.
день 4, монстр, превращение в монстра. влад и боевой транс
боевой транс льется по венам, выжигает их темными метинами изнутри. невозможно привыкнуть к тому, что тебя выворачивает наизнанку за пару ебаных мгновений; многоцветные ауры слепят глаза бесконечным фейерверком, выжигают сетчатку. воздуха не хватает, в горле хрипит скулеж — отвратительно-животный, беспомощный. когда сдергивают кожу разом, когда переставляют позвонки в спине, не до человечности, не до притворства.
самоненависть вспыхивает пожаром, обжигает пасть; кричать хочется. долго, отчаянно, выть, оплакивая себя.
черные когти — глубоко в кожу, красные глаза с вертикальным кошачьим зрачком — за темные стекла очков бы спрятать. да невозможно это все утаить, сгладить, очеловечить: и кожа белой тонкой бумагой, и клыки за бледными тонкими губами. полная пасть клыков, во рту не помещаются; улыбаться — нельзя. права не имеет, он, полудемонская тварь, дрожащая от ярости и боли, от желания выгрызать кому-то глотки — боевой транс, древний, звериный, наполняет голову жуткими образами и желаниями, диктует свое. улететь в эту муть, стискивающую глотку желанием убивать и упиваться обжигающей кровью, — три секунды, два удара сердца и один — с опозданием, с провалом: блядская аритмия и тут, за границей, не дает покоя. кусочек его-другого.
раскаленный воздух обжигает лицо, плечи дрожат, на ногах едва устоять можно. чтобы сорваться, нужно немного времени; чтобы выжить, нужно твердить себе монотонно и упрямо, что ты человек, нужно незаметно разгрызать в кровь губы, мечтать о том магическом блоке, который не пускал его в древнюю дикость магии, держал тяжелым якорем. он тогда думал, что задыхается в четырех стенах скучного человеческого мира; сейчас он задыхается, потому что тело напоминает, что он мертв, потому что в голове слишком много не его мыслей.
с пальцев липко каплет пока человеческая красная кровь — разодрал себя снова. в ушах хрипловато звучат какие-то слова, память воскресает, отодвигая все остальное. проясняется понемногу. ян рядом; вздыхает, ворчит что-то, что за шумом магии не слышно. магия шепчет, какова на вкус его кровь, пряная, темная; концентрированный мрак, искусительный. а ян запросто рвет на себе рубаху, и белая ткань, которой обматывают его растерзанные когтями запястья, алеет.
ян закатывает глаза: войцек, ты заебал.
и он чудом вспоминает себя-человека. себя, а не истекающего пламенем пса с безумным взглядом черно-красных глаз.
ян шутливо чешет за ухом тварь из преисподней, смеется, бинты ему на руках поправляет, но влад все равно улыбаться боится до дрожи, помнит: такими же клыками яну когда-то отгрызали ребра.
5.
день 5, фобии и патологический страх. ян
они возвращаются, кидаются в спину бешеными псами: воспоминания из детства, отпечатавшиеся навечно, клеймом алеющие на всей его жизни. ян закрывает глаза и слышит только лай — он плещется в ушах, отзывается эхом внутри черепной коробки, долбит в висок короткими ритмичными ударами. дикое собачье бреханье, заставляющее вздрагивать болезненно и беспомощно, захлестывает весь мир, сузившийся до него, до скрипучего дивана, на котором он лежит, сгорбившись, сжавшись, глядя в темноту, от которой болят глаза.
