казалось бы, все одно: из мертвого тела пули тащить, но рука нервно подрагивает и пинцет мелко противно звякает. не то же, совсем не то же, что терзать остывающий труп холеной, породистой демоницы; у влада кровь обжигающе-горяча, дыхание срывается таким тихим воем, что где-то в груди болезненно стынет. влад вдруг живой — это мир так к ним повернулся, перекроил законы, обманул, и вот перед ним мертвец во плоти; и во плоти этой засел свинцовый огрызок, серебряной рыбкой все ускользающий от него. не поймать, не подсечь, сколько ни мучайся.
времени, чтобы перевести дыхание, совсем ничего. ян молча рассматривает рану, не осмеливаясь прикасаться, словно боится — не то, что владу больно будет, он и так загибается, выцарапывая стол; боится обжечься алой кровью, заливающей руку. войцек тихо ругается хриплым-хриплым голосом, пьет рюмки залпом, расплескивая на стол. до тошноты пахнет свежей кровью и спиртом.
— инквизитор, — хрипит он. и скулит тихонько, со скрежетом, дергается, как одержимый из старого фильма, умирает тут, распятый по столу болью и стараниями яна — дрожью его рук, причиняющей еще большую муку.
впервые природнившееся, притершееся прозвище звучит как приговор. чужая жизнь мерно дрожит под пальцами, жаром бьется, вытекает сквозь них. рана какая-то совершенно дурацкая: глубокая, но не особо опасная. от таких не умирают, но ян не может не признаться, что ему страшно.
подцепляя пинцетом пулю, он впервые за долгое время думает, что влад все-таки живой, настоящий, что его тоже можно убить; раз — и все. он видел глубокий шрам у него напротив сердца тоже от пули, отправившей его на тот свет — туда, где свет ненавидят; и сейчас до боли хочется увериться, что старая рана снова не открылась: слишком уж много вокруг крови. дыхание глохнет, ян упрямо отворачивается.
«не вздумай снова погибнуть», — хочется проговорить, да только все это слишком трогательно-глупая сентиментальность, не достойная инквизитора и мертвеца, желающего убить бога.
19.
день 19, одержимость или заражение иной сущностью. финал инквы, влад подался в одержимые, чтобы один инквизитор не утоп
чужое живое тело налезает с трудом, давит, стискивает, наваливается тяжелым камнем. неудобное мясо, стально-тяжелые кости. влад не понимает, как эту одежимость можно желать: она противна до тошноты, щелочью разъедает мысли, терзает здравомыслие. дышать непривычно, легкие дерет огнем.
он не особо хотел быть человеком, да и, в отличие от других духов, всегда понимал, что для этого недостаточно влезть в чужую тушку безумным паразитом.
где-то рядом бьется испуганное сознание мальчишки, затушить-задушить его — полсекунды. тело не становится удобнее, оно становится ходячим трупом с черными глазами; оно по-прежнему неповоротливо и тяжело. не подчиняется, тащится едва-едва. спину пробивает судорогой, но влад не чувствует боли ни на миг, только странную брезгливость. отвращение.
он сразу чувствует, что с немыслимой силой одержимых, о которой он читал в пыльных книжках, его наебали. истерически смеется скрипучим голосом мертвого тела. но, окунаясь в холодную воду невы, влад только надеется, что ее хватит на то, чтобы вытащить яна со дна.
22.
день 22. изнасилование, сексуальное насилие, травмы половых органов.
казалось бы, сложно вообразить еще более неподходящую тему для моего творчества, но кара/нираэль, концентрированная ненависть и все такое. все мы знаем, что насилие — это плохо, но кара на данный несколько другого мнения, она вообще у нас не особо пример для подражания. кстати, нира, вроде бы, не особо-то против, но это уже другой вопрос.
расцарапать, сломать, уничтожить; вцепиться в кожу клыками, давясь сладким привкусом ихора, чуть не куски, шматы жаркого живого мяса из нее выгрызая, как дикий зверь, как оголодавший бешеный пес. крик грохочет где-то рядом. скулеж, отвратительно-животный, напоенный влажной кровавой болью. слаще, чем кровь. пробирает приятным пыланием где-то под ребрами, о которые бешено колотится сердце.
она распинает ее, как любимого ангелами спасителя. издевательски скалится в лицо, терзая кожу когтями, проезжаясь по ребрам, по груди, с наслаждением наблюдая, как набухают золотой кровью глубокие рваные царапины. волосы — платина, медленно сквозь пальцы скользят; рывок на себя — нираэль воет. в глазах ненависти — омуты, не вычерпать. выцарапать бы их, да хочется, чтобы она все видела — запоминала.
кара дергает вниз, рывком стаскивает ее к себе, ниже, еще, больше, в кишащую демонами преисподнюю. рвет кожу одежды и кожу мраморную, тонкую, на которой красиво расцветают неясной позолотой синяки и ссадины. нираэль брезгливо-болезненно вздрагивает от прикосновений — как от сигаретных ожогов. сознание расчетливыми щелчками выдает пронзительно-яркие картинки, еще больше горячащие кровь, того, что с нираэль можно сделать. пока достаточно только ее ненависти.
