— Верно. Однако, попав на камень — она станет частью камня, упав в землю, станет частью земли. Испарившись, вода превращается в облака, а из увлажненной почвы вырастают растения. Они напитываются влагой, и та вместе с ними переходит в новое состояние.
— А если их сжечь?
— Тогда они станут золой, а та снова удобрит почву.
— Леди Гвиритель права, но мы делаем проще — мы выльем ее в Сирион. И тогда вся река будет знать, а вместе с ней и великое море, куда она впадает, про слепок, что мы собираемся снять. И в нужный час Сирион откликнется и засвидетельствует, где бы мы ни находились, неважно в устье или в истоке.
— А вместе с ним и море, — эхом откликнулась Гвиритель.
Галадриэль молчала, разглядывая сосуд, а после вздохнула:
— Я нолдиэ и не подумала об этом, но вы правы. Что ж, тогда начинаем.
Мастер Мерион дал Артанис, Гвиритель и Ородрету свитки, велел Келеборну раздеваться, а сам тем временем достал какой-то отвар. Усадив пациента в центр комнаты, дал выпить ему травяной напиток, неожиданно оказавшийся ароматным и приятным на вкус, и, положив руку на то место, где пряталась паутина, запел. Остальные подхватили, и синда почувствовал, как это место начинает настойчиво покалывать, с каждой секундой все сильнее.
Голоса нисси и нэри сливались в стройный хор, окутывавший Келеборна, словно уютный, мягкий кокон, а роа уже, казалось, резали изнутри на части. Остатки темного заклятья сопротивлялись. Песня звучала все громче. Он стиснул зубы, а мастер Мерион, взяв браслет, поднес его вплотную к темной метке. Следом пришла очередь камня и воды. Голоса стали стихать, а Келеборн ощутил, что боль отступает.
— У нас получилось? — наконец спросил он, когда смог отдышаться.
— Более чем, — ответил довольный Мерион.
Целитель протянул браслет Галадриэль, а горный хрусталь Гвиритель:
— Сохраните. А это…
Чаша с водой перекочевала в руки Артаресто. Тот кивнул и вместе со спутниками вышел во двор.
— Открыть ворота! — приказал он стражам.
Механизм бесшумно пришел в действие, и лорд, спустившись к реке, вылил воду из чаши в Сирион. Тот забурлил, начал переливаться разноцветными искрами, а через несколько минут вернулся в свое привычное состояние, будто и не было ничего.
— Ну вот, — улыбнулся довольный целитель, — дело сделано.
— Когда вы сможете убрать из меня эту мерзость? — спросил Келеборн прямо.
— Через несколько дней. Песня уже полностью готова, надо только еще раз все перепроверить. Держись, осталось ждать совсем немного.
Ородрет вернулся в крепость, и ворота закрылись.
Стражи все так же стояли на своих постах, безмолвно вглядываясь в даль, и можно было подумать, будто и не произошло ничего.
Галадриэль с Келеборном взялись за руки и все вместе отправились наконец завтракать, изрядно уставшие, но довольные.
Времени до столь важного события оставалось все меньше, а, значит, стоило приступить к изготовлению подарка. Конечно, Нолофинвэ уже заказал мастерам многие необходимые и красивые вещи, но ему хотелось преподнести сыну и его жене нечто, сработанное своими руками. Финголфин долго думал, чем именно желает порадовать Финдекано и Армидэль, пока не вспомнил свою свадьбу. В тот день и он, и Анайрэ получили в дар от Финвэ заключенные в причудливые оправы самоцветы, найденные отцом во владениях Аулэ. Когда эльфы только переселились в Аман, король нолдор любил навещать стихий, учась у них, узнавая новое и порой просто прогуливаясь и любуясь красотами Благословенного края.
Вспомнив о даре Нолдорана, он незамедлительно вернулся к себе и, открыв шкатулку, взял в руки кулон. Холод камня неожиданно сменился теплом, а синие искры лабрадора словно перетекли с самоцвета на державшую его руку Нолофинвэ и устремились по жилам к сердцу.
— Анайрэ, — шепотом позвал он.
Фэа рвалась на запад, туда, где неожиданно выронила перо нолдиэ и чернила залили свиток. Она вскрикнула и, сама не понимая, что делает, поспешила в спальню, к комоду, где хранились ее драгоценности. Пальцы сами скользнули к подарку Финвэ, и эльфийка почти наяву ощутила любовь и тоску мужа.
— Анайрэ, — прокричал Финголфин, прижимая камень к груди. Быть живыми, но навсегда разделенными — морями, обидами, валар.
Сердце билось, готовое выскочить из груди, оно рвалось туда, где снова сможет услышать, ощутить такой знакомый и родной стук — сердце любимой.
Нолофинвэ закрыл глаза и, думая о жене, он молил Эру послать сыну и его супруге иную долю. Он желал Финдекано счастья, хотел, чтобы тот никогда не познал горечи такой разлуки — до конца мира.
Когда Финголфин уже собрался убрать камень и заняться изготовлением подарка, пришел ответ-видение — его жена спускалась с корабля, ступая на земли Белерианда, а чуть впереди нее… Финголфин разжал пальцы. Картинка исчезла, но он еще успел услышать отчаянный крик Анайрэ:
— Люблю!
Дверь отворилась, и Куруфин, замерев на пороге, довольно подставил лицо теплым лучам. Весна наконец-то пришла в Белерианд. Снег почти весь стаял, хотя местами еще продолжали бежать ручьи, радуя нолдор своими голосами.
