Стражи налегли на механизм, и войско хлынуло в образовавшийся проем, словно полноводная река. Блеснули в призрачном белесом свете начищенные доспехи, лезвия мечей сверкнули серебром. По рядам харадцев прокатился долгий, тяжелый клич:
— Нгхайрэ!
И пятеро эльфов им ответили эхом:
— За Свет!
Из крепости меж тем уже торопливо выходили и строились новые отряды, ведомые квенди. Келеборн протрубил один раз в рог, и войско хлынуло на врага, на ходу распавшись на части и стремясь раздробить и взять в клещи подвластных воле Моринготто людей. Синда вглядывался в искаженные злобой лица, пытаясь увидеть в них хоть что-нибудь хорошее, за что можно было бы зацепиться и привести потом к Свету, но пока не находил.
«Либо добро в них сидит чересчур глубоко», — подумал он, нахмурившись.
Серебристый клинок быстро потемнел от крови. Эльф прокладывал путь, прорываясь в тыл — туда, где виднелись шлемы знати и походная корона эмира. В памяти его всплывала короткая встреча с владыкой харадцев, расставившая все по своим местам. Синда видел его тогда издалека на улице, но быстро понял, что личный визит успеха не принесет — Тьма проникла в самые отдаленные уголки души этого по сути глубоко несчастного человека.
«Хотя сам он вряд ли признал бы себя таковым», — подумал сын Галадона.
Мерно били барабаны, вселяя бодрость в сердца детей Земли Огня, им вторили тонкие, напевные голоса флейт. Рука Келеборна несколько раз невольно тянулась к рогу на поясе, но эльф одергивал сам себя, понимая, что давать сигнал пока еще слишком рано.
«Хотя для Галадриэли ожидание сейчас невыносимо», — подумал он.
Его меч в очередной раз опустился, снося с плеч искаженную ненавистью и злобой голову, напоминающую больше звериную харю, и уста эльфа вдруг сами собой запели сложенную Тьелпэринкваром Песню, что пронесли они с мелиссэ сквозь года по песчаным тропам Харада.
Люди Сайэттэ радостно заулюлюкали и неумело подхватили мотив.
«Похоже, они воспринимают ее как боевую, — подумал Келеборн. — А впрочем, это не имеет значения. Даже такое пение принесет пользу».
Десяток синдар, что вели войска харадцев на битву с Тьмой, с готовностью подхватили мотив, и теперь слова, вселявшие в сердца надежду, разносились в ночи далеко окрест, разделяя друзей и врагов, правых и виноватых.
С этого момента биться стало гораздо проще. Те из людей, в ком осталось добро, замирали, лица их озаряло недоумение, смешанное пополам с растерянностью и радостью. Воины Келеборна их замечали и обходили, без жалости рубя тех, в ком ясно читалась злоба.
Сам сын Галадона теперь летел вперед галопом, прокладывая путь сквозь почти не сопротивляющихся харадцев. Эмир, еще не понимая, что происходит, уже готовился развернуть колесницу и бежать, поэтому эльф торопился. Четверо синдар приближались с флангов, очевидно намереваясь добраться до жрецов. Сердце Келеборна гулко колотилось, отдаваясь звоном в ушах и заглушая все прочие звуки. Вот конь его сделал еще один мощный рывок, почти взлетев над головами людей, и меч принца синдар наконец мелькнул в воздухе, отделяя увенчанную короной голову эмира от плеч.
Войско замерло на миг, осознавая произошедшее, и, издав пронзительный, тошнотворный крик, навалилось на убийцу всей неисчислимой массой. Однако Келеборн, на ходу отбиваясь, все же успел достать рог и дважды протрубить в него, после чего вновь вступил в бой.
— Дядя, прошу тебя, — Финдуилас порывисто шагнула к Финроду и взяла его за руку. — Я знаю, ты можешь! И как государь Нарготронда, и как старший в семье.
— Ты уверена, что ослушаться отца и пойти против его воли…
— Дедушку своего я ни разу не видела. И знаю, почему!
Финдарато опустил взгляд и вздохнул:
— Раз так, то ты должна помнить и о том, что Арафинвэ отпустил нас, своих сыновей и дочь. Мы не пошли бы против или…
Тишина повисла в зале. Финрод молчал, пытаясь прогнать тягостные воспоминания.
«Ветер, стылый и хлесткий. Голые камни, покрытые снегом и льдом. Непознанные и казавшиеся бесконечными земли на востоке. Взгляд отца, полный скорби и решимости. И собственные мысли, чувства, что охватили тогда его фэа. Месть и жажда увидеть новое. Боль потерь и интерес первооткрывателя. Разбитое вечной разлукой сердце и восторг от скорых встреч с оставшимися в смертных землях родичами».
Наконец он прервал затянувшееся молчание:
— Ты так уверена в этом Эоле?
— Да. Как и в своих чувствах! — горячо воскликнула она.
— Хорошо. Я исполню твою просьбу. Но… не перебивай, — остановил он обрадовавшуюся племянницу, — сначала еще поговорю с твоим женихом.
— Конечно, как скажешь.
Счастливая дочь Ородрета выпорхнула из каменного зала и, напевая один из любимых мотивов, поспешила в свои покои, где смогла дать волю охватившим ее чувствам.
Она танцевала, пела и, наконец, обняв одну из подушек, дала волю слезам — радости и облегчения.
— Мельдо! Теперь ничто не разлучит нас, — тихо проговорила она.
Финрод тем временем закрыл за собой дверь в мастерскую, где работал Эол.
