«…А ведь жить — это больно!
Помню, как был оголённым нервом, как был движим магией, тот первый раз: когда ускользнул от смерти — так мне казалось. Сейчас я понимаю, что Магия всего на всего дала мне возможность проверить себя: смогу ли я смириться со всем миром, принять магию и самое главное — принять себя, а затем сделать шаг к свету. У каждого свой свет: врата рая, дочка, спящая на руках, счастье в глазах любимых людей или любимое дело, достойное того, чтобы терпеть боль.
У меня свой Рай. Возможно я гиперболизирую, но он самый сложный, самый магический и самый первозданный из всех, что может существовать. Такой Рай не описан в библии, потому что лишь я познал ту стихию в её Истинной сущности.
Осознавая смерть, люди сталкиваются с разными чувствами, которые разрывают изнутри, иногда даже кажется, что ты потерял часть души вместе с человеком, который ушёл из жизни, это ужасно больно: когда его нет рядом. Ты вновь и вновь представляешь, как он зайдёт в твою комнату и сделает что-то привычное: будь это какое-то исконно ваше общее прикосновение или жест, улыбка, взгляд, фраза… ты готов отдать полмира за то, чтобы ещё хоть однажды ощутить это, успеть сказать что-то важное, но этого уже не вернуть.
Снова и снова это отравляет душу, горе не угасает и кажется, что так будет всегда, а потом внезапно осознаешь: ты не потерял этого человека, ведь он жив в тебе, он…»
«Всегда с тобой».
…И это ведь правда! Не будет больше прикосновений или его запаха, но будет то, что он оставил в тебе: то трепетное чувство, что всегда будет жить, даже когда память отказывает.
Забывать — вот это действительно леденяще-жутко. Запахи, лица… перестаёшь их помнить и винишь себя за то, что забыл, будто утрачивая истинность чувства, но на деле ты остаёшься верен, и до тех пор, пока сердце реагирует на воспоминание — чувство истинно.
Папа. Прошло десять лет, а я помню каждую морщинку на его лице, каждую ужимку и улыбку, помню его родимые пятна на висках под волосами, ведь много раз стриг его, помню его тонкие пальцы, шрамы, даже форму ушей, но… я не помню его лица. Смотря на фото или портрет — вспоминаю, но не могу вспомнить лицо моментально, хотя знаю его досконально.
Забывать страшно, но и вспоминать больно.
Помню, как держал его на руках, смотря сквозь уходящий туман в тот момент, когда был прилив. Элайджа стал тогда Архимагом, воспользовавшись силой Герцога Мордвин, а папа держал уже недвижной рукой тот самый идиотский кусок прошлого, который чуть ли не единственный напоминал о былой человечности моего брата. Эти лопасти крутились и крутились, мелькая в тумане своими блёстками, я сидел и слушал этот гнетущий звук, который до сих пор вспоминаю с ненавистью, ведь чёртова ветряная вертушка бешено крутилась и воспроизводила звуки и энергию, пока я держал на руках папу.
Папа всегда говорил, что Элайдже не совладать с Высшей магией, но, как оказалось, это было и не нужно, ведь целью был демон, а не живой Архимаг, и для этого мой брат убил то, что могло быть его силой и слабостью: единственного человека, которого действительно любил.
Изучая десятки книг и сотни записей о демонах, я никогда не придавал значение Искуплению, ведь о нём всегда говорилось как-то абстрактно, но после того, как такое Искупление досталось мне, я стал одержим поиском информации о том: что же такое Искупление демона?
Я задавал этом вопрос множество раз и столько же получал в ответ молчание, которое связано с запретом разглашения информации Уолтера, ведь он — Лимбо.
— У тебя дома самая богатая на свете библиотека, неужели ты не найдёшь там ответ на свой вопрос?
Разумный совет от моего мудрого друга.
Искал, но не нашёл ничего внятного.
