На прощание Стас сует в лодку, так, на всякий случай, две бутылки с бензином, дарит две пары рабочих рукавиц и отталкивает меня от берега. Вскоре, за ближайшим поворотом, исчезает неподвижная фигура друга и с интересом наблюдающие за происходящим его верные собаки. Долго не могу приспособиться к гребле, лодку мотает из стороны в сторону, плыву какими-то судорожными галсами, но постепенно приноравливаюсь, вхожу в ритм, и пошло-поехало… Мимо проплывают заснеженные берега, замерзшие заводи и пожухлая прибрежная трава. Стараюсь унять бестолково плещущиеся мысли, сосредотачиваюсь на главном — ритм, рациональный гребок и правильно выбранная траектория движения, без излишних «зигзугов». Пока все идет нормально, ход у лодки на удивление неплохой, вот только вода вызывает опасение. Уж больно много в ней снежного наполнителя, прямо молочномороженый коктейль какой-то. Гребу, не переставая, до сумерек, затем, после короткого перекуса, продолжаю движение, ориентируясь по силуэтам стоящих по берегам деревьев. Темнеет быстро, луны нет, но небо все же какое-то подсвеченное, и что-то еще можно разглядеть на берегу. В час ночи подплываю к избушке у брошеного охотпоста, вытаскиваю рюкзак, ружье, топор и устраиваюсь на короткий ночлег. Пока уписываю за обе щеки кашу с тушенкой, обнаруживаю, что местные мыши-полевки устроили что-то вроде батальонных учений: весь пол покрыт снующими в разные стороны хвостатыми бестиями. Удар поленом, короткий писк, и вновь суетливое передвижение неугомонных тварей. Проваливаясь в короткий сон, чувствую, как по лицу мягко протопали маленькие лапки, да и черт с вами, все — сплю.
Шуга. Двигаюсь по Черной
Через три часа подъем, быстрый завтрак — и вперед, к лодке. В свете фонарика черно-белая вода, глянцево отсвечивая, медленно течет, что и обнадеживает. И вот я опять за привычной работой. На рассвете с противнейшим скрипом и хрустом утыкаюсь в перемерзшую во всю ширину реку. Здесь, на тишинке, метров сто сплошного, но пока еще тонкого льда. Долблю его, как ледокол, с разгона, повторяя удары один за другим, и довольно успешно. А лес по берегам стоит какой-то смурной, как будто невыспавшийся, тихо-тихо, и куда только подевались все лесные обитатели? Возможно, этот переход к зиме всех ввергает во временную спячку, кроме меня, естественно. Гребу, не останавливаясь, страха уже никакого нет, совсем наоборот. В душе нарастает какое-то ликование, ну вот, наконец-то попал в действительно хорошую переделку, и очень интересно, как же ты, какой кровью из нее выберешься. А ситуация с ледовыми полями повторяется, причем уже приходится в некоторых местах долбить лед топором.
На пятом или шестом заторе неожиданно соскальзываю с обледенелого носа и лечу за борт, окунаясь в ледяную воду по грудь. Благо успеваю уцепиться свободной от топора рукой за свисающую с носа цепь и, образно, вслух обрисовывая ситуацию, влезаю обратно в лодку. Скорей, скорей к берегу, сушиться и переодеваться! Наспех набросанные коряги и сухие ветки вперемешку с берестой никак не хотят разгораться. Скрюченные, ничего не чувствующие пальцы ломают одну спичку за другой. И тут на помощь пришла одна из бутылок с бензином, о которой я вовремя вспомнил. Короткий удар, звон разбитой посудины, темное пятно растекающегося бензина и яркий всплеск пламени — все, греемся, твою мать… Пока переодевался и сушился, и чаек вскипел. Хватив горяченького, с новой силой налегаю на весла. Уже мысленно перепеты все песни, от патриотических до матерных, перечитаны все известные мне стихотворения, и уже дошла пора до собственного стихоплетства. Как жаль, что невозможно было переложить на бумагу мои шедевры, уж больно много я их наворочал, да все забылось, обидно…
А по реке, параллельно мне, уже плывут в черной воде комья ноздреватого серого снега, медленно переворачиваясь и толкая друг друга, плохо, это уже называется «шуга». Но к вечеру большая часть пути пройдена, и черт с ним, пущай замерзает, уж отсюда-то я точно выберусь. Высаживаюсь на берег часа в два ночи, быстро запаливаю костерок, варю наспех «ужино-завтрак», проглатываю первую часть, рублю лапник, бросаю на него брезент и спальник, заряжаю крупной картечью любимый «Зауэр» и, прежде чем улечься, из второй бутылки очерчиваю вокруг себя бензиновый круг, падаю и проваливаюсь в никуда. Очередные три часа пролетели мгновенно, соскакиваю и бегу к реке — все еще течет, милая! Возвращаясь к ночлегу, в свете фонаря вижу свежие следы зверя. Зверь, шедший по берегу снизу, уткнулся в бензиновый заслон, сделал круг почета и утелепал вверх по течению. Такого крупного и странного следа я еще не встречал, а посему быстренько зарисовываю его карандашом в свою походную тетрадь.
