Короткая погрузка — и снова бесконечный ритм «ишачки». Вода густеет на глазах, вокруг уже сплошная снежная каша, и плыть становится все труднее. Наконец по берегам стали попадаться следы жизнедеятельности гомо сапиенса, что значительно усилило процесс махания веслами. Проплываю задрипанную деревушку Гришино, изумив до беспредельности вышедшую за водой бабу. Значит, до Тавды уже меньше двадцати километров — доплывем! И доплыл! Взглянув на часы, отсекаю затраченное на все время — ровно пятьдесят два часа. А до пристани еще километра два, но уже по Тавде, да и против течения.
Под гик и мат работающих на берегу заключенных медленно ползу, из последних сил хлюпая веслами. Вот и так называемая пристань — простые мостки, а на них словоохотливый абориген неопределенного возраста, полощущий в ледяной воде свои портки. Забросав меня вопросами, в конце концов вежливо осведомляется, откель это я выбрался, и, узнав, что из Маткула, вдруг резво рвет куда-то в диком темпе. Сижу в лодке, нахохлившись, нет сил пошевелиться, только сейчас начинаю понимать, как я устал. Уже начинает ощущать холодок промокшее изнутри от пота белье, не спасает темная от брызг и снега верхняя одежда. Из оцепенения выводит грохот сапог прибежавшего аборигена. Под мышкой у него надкусанная краюха хлеба, а в руках, какое блаженство, парящая на морозце вареная картошка. Суетливым движением достав из кармана початую бутылку с беловатой жидкостью, он лихо опрокидывает ее в невесть откуда появившуюся кружку. Огненная волна, прокатившаяся прямо в желудок, возвращает меня к реалиям жизни — очень хочется жрать! Умиротворенно скрючив свою бандитскую рожу, мой спаситель умиленно наблюдает, как и с какой скоростью я изничтожаю принесенное им. И только, разомлев от съеденного, я начинаю ему что-то рассказывать, как из-за поворота реки появляется катер, волочащий за собой огромную баржу с сеном. А река широка, да и фарватер идет под противоположным берегом, катер же тем временем шустро шлепает вниз по течению.
Как отвязался от пристани, не помню, помню только, на какой скорости я полетел наперерез катеру. Два мужика, свесившись через леера, с большим интересом наблюдали за происходящим. Из последних сил тараню судно в обшарпанный борт, забрасываю на палубу цепь и, пока мужики меня цепляют, прихватив ружье и фляжку со спиртом, пыхтя, карабкаюсь на палубу. Очутившись в рубке, в двух словах описываю свою одиссею. Капитан, мгновенно оценив ситуацию, наклонившись к распахнутому люку, дает команду: «Машка! Твою мать! Прими мужика, живо!» И я с грохотом тотчас же лечу вниз. В лицо пахнуло жаром от пылающей в углу печки, и я, мгновенно разомлев, оседаю на топчан. Но не тут-то было. Машка, сорокалетняя ядреная баба, принялась за меня крайне серьезно, мгновенно вытряхнув из верхней одежды и сапог. А затем, со словами: «Трах-перетрах, че я, голых мужиков не видывала, че ли?» освободила от мокрого исподнего, перекинув взамен старые, засаленные, но ужасно теплые ватные штаны. Ватная телогрейка и жаркие обрезанные валенки завершили процесс возвращения к жизни.
Когда я поднялся в рубку, там уже все было готово! На расстеленной по столу газете лежали в очаровательном беспорядке головки репчатого лука, дольки чеснока, две буханки свежего деревенского хлеба, соленые огурцы, соль и крендель домашней колбасы, стояли в строгом порядке кружки и стаканы. Довершала сию композицию моя литровая фляжка. А три суровых мужика пристально изучали проплывавший мимо пейзаж. Реакция на мое появление была мгновенной, тут же в кружках блеснула влага, не задержавшаяся там ни секунды, и понеслось… Появившиеся чуть попозже две бутылки водки раскочегарили плавсостав окончательно. С песнями, прибаутками, расспросами и рассказами рассекало темную гладь ночной реки наше суденышко, как ни странно, грамотно отслеживая перевальные огни и подмигивания плавучих бакенов. Так, весело, к утру мы и приплыли в Таборы, пришвартовались, обнялись и распрощались.
