Гэндзи не колебался. Он шел вместе со своими людьми и убивал. Он убивал мужчин, которые пытались обороняться чем под руку попадалось, и мужчин, которые убегали. Он входил в хижины и убивал спящих детей, и матерей, закрывавших собою младенцев, и самих младенцев. Он смотрел в лица мертвецов и не видел того, чего искал.
Возможно, Каваками солгал. И Гэндзи было больно, что это повлекло за собою столько смертей; но он знал, что боль была бы еще сильнее, если бы Каваками сказал правду. Он уже начал было надеяться, что дело обойдется меньшей болью, когда вошел в последнюю хижину у центра деревни.
В хижине уже находился Хидё. Он смотрел на женщину, в страхе цеплявшуюся за дочь. Сидевший между ними младенец радостно что-то лепетал, не понимая, что творится вокруг. Перед женщинами, заслоняя их, стоял молодой мужчина с цепом в руках. Мужчина постраше — судя по всему, отец семейства — уже лежал мертвым.
Господин, — только и смог в ужасе произнести Хидё, глядя то на женщин, то на Гэндзи.
Гэндзи не смог заставить себя посмотреть на них. Он уже понял по взгляду Хидё, что именно он увидит. Он осмотрел убитого. Действительно ли в очертаниях его рта чувствовалась решимость Хэйко? Во всяком случае, Гэндзи показалось, что так оно и было.
Он услышал, как еще кто-то вошел в хижину и резко остановился.
Господин! — выдохнул Таро. В голосе его звучало такое же потрясением и ужас, что и у Хидё.
Гэндзи не мог больше уклоняться от неизбежного. Он поднял взгляд и посмотрел на свое проклятие.
И увидел в старшей женщине Хэйко — какой ее сделали бы годы и тяжкая жизнь изгоев; сходство было смутным, но несомненным. Молодая женщина явно приходилась ей дочерью. Ее юное миловидное лицо было грубым подобием той утонченной красоты, к которой так привык Гэндзи. Храбрый молодой мужчина с цепом, должно быть, был ее мужем, а младенец — их ребенком. Мать, сестра, племянник и зять Хэйко. И отец — на полу. Гэндзи уже знал, что где-то среди этой бойни обнаружатся еще и два ее брата.
Господин… — снова повторил Таро.
Не впускай никого больше в эту хижину, — распорядился Гэндзи.
Слушаюсь, господин, — отозвался Таро. Гэндзи услышал, как он вышел наружу.
Можешь присоединиться к нему, — сказал Гэндзи.
Я не оставлю вас одного, — ответил Хидё.
Иди, — повторил Гэндзи. Он не желал, чтобы Хидё стал свидетелем его преступления. Он предпочитал нести свой вечный позор в одиночку.
Я не могу, господин, — сказал Хидё и одним внезапным движением зарубил юношу. Прежде, чем Гэндзи успел хотя бы шелохнуться, клинок Хидё молниеносным удар обрушился на женщин и затем, задержавшись лишь на миг, перерезал горло малышу.
Таро! — позвал Хидё.
Таро шагнул через порог.
Да?
Приведи князю Гэндзи его коня и поезжай вместе с ним к месту сбора. А я закончу тут все и приведу остальных.
Будет исполнено, — поклонился Таро.
Нет.
Гэндзи стоял и смотрел, как Хидё рыщет среди трупов, вглядываясь в лица. Он указал на двух убитых мужчин. Гэндзи понял, что это, должно быть, братья Хэйко. Трупы оттащили в хижину, которую только что покинул Гэндзи, и хижину подожгли. И лишь после того, как все трупы были пересчитаны, а вся деревня — предана огню, они уселись на коней и уехали.
Стала ли вина Гэндзи меньше от того, что Хидё помешал ему собственноручно совершить убийство? Нет. Меч принадлежал Хидё, а намерения — Гэндзи. И чего же он добился? Живые доказательства уничтожены. Правда, это еще не гарантирует того, что тайна Хэйко навеки останется тайной. Ее могли знать другие люди, в других деревнях. Обойтись без убийства семьи было невозможно, но он не может убить столько народу, сколько нужно, чтоб навеки похоронить правду — даже если перебьет половину страны. До тех пор, пока Хэйко остается в Японии, ей угрожает опасность. Значит, она должна уехать. Правда не нагонит ее на другом берегу океана — а если и нагонит, это не будет иметь ни малейшего значения.
В Америке даже о самой Японии мало кто слышал — и уж вряд ли там хоть кто-нибудь знает об эта.
Гэндзи не отрицал, что ему будет не хватать Хэйко. И что, неужто ей хотелось обратного? Эмилия не могла понять, что выражает его лицо. Князь, конечно же, улыбался обычной своей небрежной улыбкой. Но что отражалось в его глазах? Печаль? Кажется, да.
