Но Гэндзи не обратил ни малейшего внимания на вздох Хэйко. Даже не взглянув в сторону девушки, он подхватил старинную португальскую подзорную трубу, настроил и снова уставился на залив. Хэйко охватило разочарование. Она-то надеялась… На что она надеялась? Всякая надежда, малая или большая, — лишь потворство своим желаниям, и не более того.
Хэйко представила себе Гэндзи, стоящего у окна. Она не позволиа себе еще раз взглянуть на князя. Если она забудет об осторожности, Гэндзи непременно почувствует ее взгляд. А может, и уже почувствовал. Возможно, именно поэтому он и не обращает на нее внимания. Он ее дразнит. А может, и нет. Хэйко вздохнула. Разве с ним скажешь наверняка? Но на всякий случай девушка предпочла нарисовать его мысленный образ, не открывая глаз.
Гэндзи был чересур красив для мужчины. Из-за этой красоты и не по-самурайски небрежных манер он выглядел легкомысленным и хрупким — почти что женственным. Но внешность была обманчива. Когда Гэндзи раздевался, выпуклые мышцы недвусмысленно свидетельствовали, что он и вправду получил серьезную воинскую подготовку. Воинское искусство ближе всего к энергии любви. Эти воспоминания согрели Хэйко, и она вздохнула — на этот раз невольно. Притворяться спящей и дальше было бессмысленно. Хэйко открыла глаза. Она взгянула на Гэндзи; картина, представшая ее взору, полностью соответствовала той, которую она нарисовала в уме. Что бы Гэндзи ни углядел за окном, это зрелище полностью завладело его вниманием.
Через некоторое время Хэйко произнесла сонным голосом:
— Господин мой, вы дрожите.
Гэндзи не соизволил оторвать взгляд от залива, но улыбнулся и ответил:
— Гнусная ложь. Я не чувствую холода.
Хэйко выскользнула из-под одеяла и надела на себя нижнее кимоно Гэндзи. Она поплотнее запахнула полы, чтоб получше согреть одеяние теплом своего тела, а сама тем временем опустилась на колени и небрежно перевязала волосы шелковой лентой. Сатико, ее служанке, потребуется несколько часов, чтобы вновь уложить ее волосы в изысканную прическу куртизанки. А пока что сойдет и так. Поднявшись, Хэйко мелкими шажками приблизилась к Гэндзи, но в нескольких шагах от него остановилась и распростерлась ниц — и так и застыла. Гэндзи ничем не дал понять, что заметил ее, да Хэйко и не ждала от него никакого знака. Выждав несколько секунд, она встала, сняла нижнее кимоно, согретое ее теплом и впитавшее ее запах, и набросила ему на плечи.
Гэндзи заворчал и натянул одежду.
— Взгляни-ка!
Хэйко взяла протянутую подзорную трубу и оглядела залив. Вчера вечером в нем стояли на якоре шесть кораблей. Военные корабли из России, Англии и Америки. Теперь к ним добавилось седьмое судно — трехмачтовая шхуна. Новое судно было куда меньше военных кораблей; у него не было гребных колес и высоких черных дымовых труб. У шхуны не было ни орудийных портов, ни пушек на палубе. Но какой бы маленькой ни казалась эта шхуна рядом с боевыми кораблями, она все-таки вдвое превосходила размерами любое японское судно. Интересно, откуда она приплыла? С запада, из какого-нибудь китайского порта? С юга, из Индии? С востока, из Америки?
— Когда мы ложились в постель, торгового корабля не было, — сказала Хэйко.
— Он только что бросил якорь.
— Это тот самый корабль, которого вы ждете?
— Возможно.
Хэйко с поклоном вернула подзорную трубу Гэндзи. Князь не сказал ей, какой же корабль он ждет, а Хэйко, конечно же, не стала его распрашивать. По всей вероятности, Гэндзи и сам не знал ответа на этот вопрос. Должно быть, он ожидал исполнения пророчества, а пророчества всегда расплывчаты. Погрузившись в размышления, Хэйко вновь взглянула на корабли в заливе.
— А почему чужеземцы так шумели сегодня ночью?
— Они праздновали Новый год.
— Но ведь Новый год только через три недели!
— Наш — да. Первое новолуние после зимнего солнцестояния, в пятнадцатый год правления императора Комэй. А их Новый год — сегодня. «Первое января тысяча восемьсот шестьдесят первого года», — произнес Гэндзи по-английски, потом вновь перешел на япоский: — Для них время течет быстрее, чем для нас. Потому-то они нас и обогнали. Вот они и празднуют сегодня Новый год, до которого нам еще три недели. — Он взглянул на гейшу и улыбнулся. — Ты пристыдила меня, Хэйко. Разве тебе не холодно?
— Я — всего лишь женщина, мой господин. Там, где у вас мышцы, у меня жир. Потому я замерзаю гораздо медленее.
На самом деле, Хэйко потребовалась вся ее выдержка, чтоб не обращать внимания на холодный воздух. Согреть кимоно и подать его мужчине — это скромно, но привлекательно. А если она задрожит, то слишком сильно подчеркнет свое деяние, и это убъет все очарование.
Гэндзи вновь перевел взгляд на корабли.
— Паровые машины, что несут их и в бурю, и в штиль. Пушки, способные чинить разрушения за множество миль. Огнестрельное оружие у каждого солдата. Три сотни лет мы сами себя дурачили культом меча — а они тем временем трудились над конкретными вещами. Даже их языки — и те более конкретны, ибо так они мыслят. А мы — сама неопределенность. Мы слишком полагаемся на недосказанность и намеки.
