— Все чужеземцы — преступники, — поправил его Каваками.
— Да, мой господин, — согласился Мукаи. — Я лишь хотел сказать, что мы не имеем пока что сведений об их преступной деятельности.
— Это ничено не значит. Американское правительство совершенно не умеет надзирать за своим народом. Хотя чего можно ждать от страны, в которой столько неграмотных? Как можно вести учет, если половина чиновников не умеет ни читать, ни писать?
— Истинная правда.
— Что еще?
— Три христианских миссионера, и при них пятьсот Библий на английском.
Миссионеры. Эта весть обеспокоила Каваками. Чужеземцы чрезвычайно ревниво относились к тому, что они именовали "свободой вероисповедания". На редкость бессмысленное понятие. В Японии население каждой провинции исповедовало ту религию, которой придерживался их князь. Если князь принадлежал к какой-нибудь из буддийских сект, все местные жители входили в ту же секту. Если князь был синтоистом, они исповедовали синтоизм. Если князь, как это чаще всего и случалось, чтил и Будду, и синтоистских богов, все следовали его примеру. Кроме того, каждый имел право исповедовать любую другую религию, по собственному выбору. Религия занималась делами мира иного, а сёгуна и князей интересовал лишь сей мир. Но христианство — это особый случай. Эта чужеземная вера несла в себе семена государственной измены. Один бог, царящий над всем миром — а значит, и над богами Японии, и над Сыном Неба, Его августейшим величеством, императором Комэй. Первый сёгун из рода Токугава, Иэясу, поступил мудро, запретив христианство. Он изгнал чужеземных священников, распял десятки тысяч новообращенных и на два с лишним столетия покончил с этой заразой. Официально христианство до сих пор находилось под запретом. Но у них больше не было возможности претворять этот закон в жизнь. Японским мечам не под силу тягаться с пушками чужеземцев. А эта их «свобода вероисповедания» означала, что всякий может исповедовать любую религию по собственному выбору — но лишь одну. Помимо поощрения анархии — что уже само по себе было достаточно скверно, — этот принцип давал чужеземцам повод для вторжения. «Защита интересов единоверцев». Каваками был глубоко убежден, что чужеземцы лишь ради этого так рьяно поддерживали свою хваленую «свободу вероисповедания».
— Кто принимает этих миссионеров?
— Князь Акаоки.
Каваками закрыл глаза, глубоко вздохнул и сосредоточился. Князь Акаоки. В последнее время ему часто приходилось слышать это имя. Куда чаще, чем хотелось бы. Маленькое, отдаленное, незначительное княжество. Большинство князей были куда богаче. Но сейчас, как всегда бывало в неспокойные времена, князь Акаоки приобретал несоразмерно важное значение. И неважно, кем был нынешний носитель имени — закаленным воином и коварным политиком, как покойный князь Киёри, или изнеженным бездельником, как его преемник, молодой Гэндзи. Слухи вековой давности возносили князей Акаоки на неподобающую их званию высоту. Слухи о даре пророчества, которым они якобы обладали.
— Надо было его арестовать после убийства регента.
— Но это сделали рьяные противники ширящегося чужеземного влияния, а не сторонники христиан, — сказал Мукаи. — Гэндзи не был к этому причастен.
Каваками нахмурился.
— Ты начинаешь говорить, как чужеземец.
Мукаи, осознав свою ошибку, низко поклонился.
— Прошу прощения, господин. Я неверно выразился.
— Ты говоришь об уликах и доказательствах, как будто они важнее того, что у человека в сердце.
— Нижайше прошу прощения, господин, — повторил Мукаи, коснувшись лбом пола.
— Мысли так же важны, как и дела, Мукаи.
— Да, мой господин.
— Если люди — и в особенности князья — не станут нести ответственность за свои мысли, как цивилизация сможет устоять под натиском варварства?
— Да, мой господин. — Мукаи слегка приподнял голову — ровно настолько, чтоб взглянуть на Каваками. — Надлежит ли мне выписать ордер на арест князя?
Каваками вновь взглянул в телескоп. На этот раз он навел его на корабль, который Мукаи назвал «Вифлеемской звездой». Мощные линзы хитроумного голландского устройства позволили Каваками разглядеть на палубе шхуны какого-то мужчину, на редкость уродливого даже для чужеземца. Глаза его были так выпучены, словно им не хватало места в голове. Лицо чужеземца было исчерчено морщинами гнева, губы искривились в привычной гримасе, длинный нос смотрел набок, а приподнятые плечи окостенели от напряжения. Рядом с ним стояла женщина. Кожа ее казалась необыкновенно гладкой и чистой; несомненно, это был всего лишь обман зрения, вызванный несовершенством оптики. В конце концов, эта женщина — всего лишь животное, как и все чужеземцы. Мужчина что-то сказал и встал на колени. Женщина опустилась рядом с ним. Они начали какой-то христианский молитвенный ритуал.
