Господин изволит шутить со мной? Я делю постель с Гэндзи потому, что таков ваш приказ, а не из-за какой-то там привязанности.
Каваками нахмурился.
Осторожнее, Хэйко. Ты должна забывать об этом, когда находишься рядом с ним. Ты должна любить его, безраздельно, и даже безнадежно, — иначе Гэндзи поймет истинную твою цель, и ты станешь для меня бесполезна.
Хэйко низко поклонилась.
Слушаю и повинуюсь, господин.
Хорошо. А что там с дядей князя Гэндзи? Удалось ли тебе выяснить, где он находится?
Пока что нет. С тех пор, как господин Сигеру покинул замок, его не видели ни в одном из княжеских поместий Акаоки. Возможно, он вообще покинул клан.
Что бы ни послужило тому причиной, но эту новость можно было счесть воистину хорошей. Дядя был куда опаснее племянника. Сигеру всю жизнь был самозабвенно предан древним воинским искусствам самураев. Он умел убивать как при помощи оружия, так и голыми руками, и пользовался своим умением. Все знали, что он сражался в пятидесяти девяти поединках и во всех победил; это было всего на один поединок меньше, чем у легендарного Миямото Мусаси, жившего двести лет назад. Шестидесятый и шестьдесят первый поединок были назначены на последний день старого года и первый день нового, но, похоже, теперь они уже не состоятся. Сигеру исчез.
Расскажи все, что тебе удалось узнать.
Хэйко немедленно приступила к рассказу. Если она будет слишком много размышлять о том, что говорит, то уже не сможет продолжать. Она черпала эти сведения по капле из разных источников. Девушка была уверена, что правильно восстановила всю историю, но от всей души надеялась, что ошибается.
Небольшой буддийский храм в окрестностях замка Судзумэ-но-кумо был построен давным-давно, еще в тринадцатый год правления императора Гоханадзоно. В отличие от прочих храмов, этот не принадлежал какой-то одной секте. Вышло так потому, что князь Вакамацу построил его во искупление своих деяний: ранее он разрушил три десятка монастырей, принадлежавших сектам дзодо, ринзаи, сото и обаку, и перебил пять тысяч монахов, вместе с семьями и сторонниками. Хорошо вооруженные верующие не захотели подчиниться князю, повелевшему им прекратить религиозные распри.
Сигеру знал об этом храме все, до мельчайших подробностей. Он занимал важное место в ужаснейших из его пророческих снов, посещавших Сигеру с самого детства. Сигеру знал, что эти видения полны знамений, но не мог их понять, и потому на протяжении многих лет изучал историю храма в надежде, что люди и события прошлого дадут ему какую-то подсказку. Но он так ее и не обрел.
Теперь же он все понял, но было поздно. Так всегда было со знамениями, являвшимися ему. Он понимал их слишком поздно. Сигеру преклонил колени и зажег от единственного тусклого светильника сто пять курительных палочек. Затем он с почтительным поклоном расставил благовония на погребальном алтаре своего отца, Киёри, покойного князя Акаоки.
Я глубоко сожалею, отец. Пожалуйста, прости меня.
Он повторил эти слова сто пять раз. Затем он зажег сто шестую палочку.
Сто восемь — число бедствий, которые навлекает на себя человек ненасытной алчностью, ненавистью и невежеством. Сто восемь — число раскаяний, что возвращает заблудшие души к свету Будды. Сто восемь — число жизней, которые Сигеру предстоит провести в ста восьми преисподнях за свои немыслимые преступления. Когда все сто восемь палочек будут зажжены, нужно будет начинать.
Я глубоко сожалею, отец. Прости меня.
Но Сигеру знал, что ему не будет прощения. Дух князя Киёри мог бы простить сына за собственное убийство — но не за прочие. Никто его не простит.
Я глубоко сожалею, отец. Прости меня.
Сигеру сам удивился тому, что не сбился со счета. Несмотря на чудовищные видения, не дающие ему уснуть, переполняющие его разум так, что казалось, будто голова вот-вот разлетится на куски, он все-таки не сбился со счета. Курительных палочек было ровно сто восемь.
Я глубоко сожалею, отец. Прости меня.
Он прижался лбом к полу. В ушах у него стояло непрекращающееся гудение бескрылых летающих машин. Сквозь закрытые глаза его ослепляли огромные светильники, горящие без огня. В горле у него саднило от едкого цветного воздуха.
Он знал, что окончательно сошел с ума.
В каждом поколении один из рода Окумити нес на себе проклятие предвидения. В прошлом поколении это был его отец. В следующем — Гэндзи. В нынешнем же несчастье обрушилось на самого Сигеру. Видящий всегда страдал, ибо видение не всегда сопряжено с пониманием. У Сигеру они никогда не несли понимания — одно лишь страдание. Он не узнавал событий до того самого мига, пока они не проскальзывали из будущего в прошлое. И страдание сменялось еще большим страданием.
Если бы боги покарали его только пророческими снами, жизнь Сигеру была бы терпимой. Но затем у него начались видения во время бодрствования. Самурай, должным образом изучивший воинские искусства, способен выдержать многое, но бесконечный поток сознания, не перемежаемый даже сном, долго не выдержишь.
