Мукаи взглянул на гарду, которую держал в руке. Воробьи, летящие над волнами. Некогда, именно увидев в лавочке Сэами эту цубу, Мукаи осознал природу чувств, которые он испытывал к Гэндзи. До того момента он не понимал сути непрестанного беспокойства, терзавшего его с прошлой весны. Мукаи думал, что он, как и все вокруг, беспокоится из-за усиливающегося влияния чужеземцев в Японии. А на самом деле он той весной впервые увидел Гэндзи.
А вот следующий князь Акаоки, — сказал Каваками, указав на группу людей, стоящих перед сёгуном. — Когда старик умрет, их род можно считать прервавшимся.
Мукаи взглянул туда, куда указывал Каваками, и увидел юношу, столь прекрасного, что эта красота лишила его дара речи. Он понимал, что должен что-то сказать, как-то дать понять, что разделяет мнение Каваками, но язык отказался ему повиноваться.
Вот так оно все и произошло. Казалось бы, ну что такого случилось? Но в тот вечер, пока Мукаи прислушивался к спору о пагубных ценностях чужеземцев, жизнь его впервые начала обретать смысл.
Главная цель чужеземцев — счастье, — сказал Каваками.
Трудно в это поверить, — заметил князь Нода. — Никакое общество, основанное на столь ограниченной, столь эгоистичной идее, не просуществует дольше нескольких поколений — да и то вряд ли.
Мне неведомо, сколько они просуществуют, — сказал Каваками. — И, тем не менее, это правда.
Конечно, чужеземцы странны, — сказал князь Кубота, — но не могут же они быть
странными настолько!
Так записано в их верховном законе, — сказал Каваками. — Счастье объявляется правом, обещанным каждому.
Каждому лично? — спросил Мукаи.
Каваками раздраженно взглянул на своего помощника. Ему полагалось слушать и восхищаться, а не задавать вопросы. Мукаи виновато поклонился. Успокоившись, Каваками — тем вечером он чувствовал себя особенно великодушным — ответил:
Да, каждому лично.
Какое извращение! — заметил князь Нода.
Мукаи мысленно согласился с ним. Несомненно, иначе как извращением эту идею не назовешь. Цель существования общества — порядок, а единственный способ достичь его — подобающее устройство общества. Без этого нет цивилизации. Каждый должен знать свое место, принимать его, и вести себя в соответствии со своим положением. Счастье. Ну и идея! Мукаи охватило возбуждение — но тогда он счел его праведным негодованием, ибо именно такое чувство предписывалось его положением.
А потом он увидел эту гарду, и что-то в нем сломалось, и что-то вырвалось на волю. И не успев осознать, что же это было, Мукаи заплакал.
Мой господин, — забеспокоился лавочник Сэами, — вам нехорошо?
Летящие воробьи. Филигранное изображение на стали. Но эти воробьи были свободны — Мукаи за всю свою жизнь не изведал такой свободы.
Красота Гэндзи.
Его собственное уродство.
Бессмысленность порядка.
Счастье. Незамутненное, личное, эгоистическое счастье. Думать о себе и забыть обо всем остальном. Нет, даже лучше: раствориться в блаженстве необузданной любви. Если он будет вместе с Гэндзи, он исчезнет, и останется один лишь Гэндзи, бесконечно прекрасный.
Мукаи плакал, а Сэами стоял рядом, беспомощно заламывая руки.
Мукаи спросил, сколько стоит цуба, и заплатил, не торгуясь. Он с радостью заплатил бы и вдвое больше. Цуба навела его на мысль. Он придумал себе предка, сражавшегося под Сэкигахарой вместе с кланом Окумити. Так у него появился повод встретиться с Гэндзи наедине.
И вот теперь, глядя на падающий снег и крепко сжимая в грубоватой ладони гарду с воробьями, Мукаи принял важнейшее в своей жизни решение.
Час спустя он покинул замок Эдо и направился в свои владения, лежавшие на берегу Японского моря. Род Мукаи не входил в число знатнейших, и у него было всего две сотни вооруженных вассалов. Но это неважно. Он соберет их всех и поднимет знамя клана Окумити, с воробьем и стрелами. Если молодой князь умрет, то и ему незачем жить.
Мукаи подумал, что они могли бы погибнуть вместе, и в сознании у него возникла картина, исполненная почти непереносимой красоты. Он не смел и надеяться на подобное счастье. И все же такая возможность существовала. Они могут умереть в объятиях друг друга, и кровь любви сделает их обоих прекрасными в возвышенный миг смерти.
Сердце Мукаи исполнилось радостного жара. Он даже позабыл о зиме.
Отринув стыд, Мукаи признал истину, котрую ощущал теперь в самой глубине души.
Чужеземцы правы. На свете нет ничего важнее счастья.
Сохаку и Кудо ехали прямо по снежной целине.
Вот они, — сказал Кудо.
Впереди показалась большая поляна; не ней встали лагерем две тысячи самураев. Посреди лагеря возвышался шатер командира. Примерно четвертая часть отряда помимо обычных мечей и копий была вооружена еще и мушкетами.
Они не выставили часовых, — заметил Кудо. — Непростительная беспечность.
Но сейчас нет войны, — возразил Сохаку. — И кроме того, кто посмеет напасть на войско сёгуна совсем рядом с Эдо?
Едва лишь они вошли в шатер, их бурно приветствовал Каваками, красовавшийся в полном доспехе.
Господин Кудо, преподобный настоятель Сохаку — добро пожаловать!
