У одного из костров сидел Эйдэн, грел руки и нечитаемым взглядом наблюдал за трепещущими от жадности голодными язычками огня.
— Садись, — он кивнул на место рядом. — Разговор есть.
Герман рухнул, стиснув зубы, чтобы позорно не застонать. Ворон скользнул по нему взглядом.
— Ты не рыцарь и не вельможа. Кто ты, мессир Герман?
Иевлев вздохнул. Опять выкручиваться и что-то лгать.
— Ну, если вкладывать в понятие «вельможа», например, обладателя диплома престижного ВУЗа…
И резко замолчал, морщась. Выкручиваться было отвратительно. Герман Павлович предпочитал прозрачность и честность.
— Всё не так, — с тяжёлым вздохом честно признался он. — Я даже не мессир. Я — архитектор. Точнее сказать, я архитектор-реставратор.
— Ар-хи-тек-тор?
— Я строю здания. Точнее сказать, я создаю проект, по которому… м-м-м… каменщики строят здания. А ещё вернее, я восстанавливаю разрушенные прекрасные здания минувших эпох.
Ворон обернулся и посмотрел уже с откровенным любопытством.
— Если вдруг в вашей земле это какое-то преступление, ну или… То убивайте меня, а прочих, пожалуйста, отпустите на волю.
— Ложь ворону это преступление, да. Но ты не лгал, лгал твой слуга.
— Мой друг. Но моё молчание — тоже ложь, разве не так?
Эйдэн улыбнулся, ущипнул себя за усы, тонкой полоской очерчивающие губы, скосил глаз на то ли пленника, то ли гостя.
— Цестный, — произнёс спустя несколько минут. — Славно. Я не стану карать за ложь. Ни тебя, ни твоего друга-слугу. Расскажи мне всю правду: откуда вы? Цто ищете? Куда идёте?
Герман вздохнул и, мысленно попросив у Бертрана прощения, добросовестно рассказал всю историю, которую знал. Про Первомир, про закон сохранения нормальности, про девочку Осень, Алису-Мари, Пса бездны по имени Сергей, и про зеркала на крыше гостиницы Октябрьская.
Эйдэн слушал молча, не перебивая, и его глаза чуть поблёскивали в свете костра.
— Он сотворил мир и разрушил его? — переспросил, когда Герман закончил.
— Да. Завершения гибели мира мы не увидели, но вряд ли можно сомневаться в том, чем всё закончилось.
— Цто ж. А теперь погибает наш мир. С востока идёт Великое Ницто, и за ним исцезают и земля, и небо. Я не знаю, как называеца Разрушитель нашего мира. Может быть, это и есть твой Сергей? Пёс бездны… Но никакой девоцки с ним я не видел. Да и его самого, цестно сказать, не видел. Просто тьма.
— Вероятно, это он и есть.
— Ты говоришь, ваша Осень была с ним? Как она выглядит?
Герман попытался честно описать. Ворон лишь покачал головой задумчиво. Они снова замолчали.
— А как выглядел Пёс бездны, когда был целовеком? — вдруг спросил Эйдэн.
— Мальчишка, лет двадцати. Невысокий, не вот прям силач. Да ничего особенно выдающегося. В темноте было не разглядеть, но я видел его фотографию: карие глаза. Эффектнее выглядят, когда они вспыхивали красным. Ну и впечатлило, конечно, когда сам парень превратился в огромного волка…
— Волка?
Эйдэн прицокнул, и Герман вдруг осознал, что ворон и правда, словно по заказу Бертрана, принялся вместо «че» говорить «це».
— Тридцать лет назад, когда я был ребёнком, мой отец служил кагану Раршу в Старом городе королевства Монфория, и однажды явился юноша с волосами цвета льна и глазами цвета палых ягод черешни. С ним было две девицы — тёмная, как ноц, и светлая, как день. Он назвался принцем Дезирэ, не тем, который сын короля Андриана, ибо того ещё не родилось. Юноша превратил кагана в камень, а его воинов — в птиц. Мой отец был среди них. Потом расколдовал. Дезирэ отогнал мой народ от востоцных пределов Монфории, явившись в образе огромного волка. А потом изцез. Не он ли тот, кого ты ищешь?
— Вполне вероятно. А что стало с девушками?
— Цорная, как ноц, бежала в Эрталию и пропала где-то там. А та, цто была светлой, оказалась доцерью тайного короля Монфории, про которого никто и не слышал раньше, и уснула. Говорят, спит до сих пор где-то в Старом городе.
— Если она — Осень, то только она и может с ним справиться, — убеждённо заявил Герман. — Там, на крыше, некий всесильный колдун, и вроде, если не ошибаюсь, хранитель чего-то, Румпельштильцхен, заявил, что Осень — маяк Пса. И если она прикажет своему волку уйти, тот уйдёт.
Эйдэн снова пощипал ус, задумчиво.
— Но её надо разбудить, — заметил задумчиво после очень-очень затянувшегося молчания. — Я услышал тебя, Герман…
— Павлович. Моего отца зовут Павлом.
— … Герман, сын Павла. Я помогу. Ты спасёшь свою девоцку, а она спасёт мир, пока ещё его не поздно спасать. Если надо будет, я сам поеду с вами в Старый город. Есть легенда, цто Аврору — так зовут ту, цто спит — разбудит лишь добрый сердцем целовек. Обыцно будят поцелуем и женяца потом. Подумайте, кто это может сделать. Иди к своим.
Герман, кряхтя, поднялся и попытался поклониться, подражая Бертрану.
— Спасибо, Третий ворон. Век не забуду.
Эйдэн хмыкнул.
— Не говори кагану, кто вы. Скажи: здания строишь. Пообещай ему дворец построить, краше которого не было. И про Эрталию не говори, инаце посцитает лазутциком.
— То есть, лгать? Ворону лгать нельзя, а кагану — можно?
— Иногда ложь губит жизнь, а иногда — спасает жизнь, — рассмеялся Эйдэн.
