— Но тебе лгать нельзя?
— Мне — нельзя.
Спать им пришлось под открытым небом. Правда, по приказу ворона первомирцам принесли множество попон, но всё равно заночевали все в одной куче — в степи очень быстро холодало.
— Это что, зима? — проворчала Майя, прижимаясь к мужу.
— Не, — беспечно ответил тот. — Конец лета, судя по траве. Просто ночи холодные, и всё.
Мари вдруг села, посмотрела на товарищей по попаданию.
— Я поняла! С «че», «це» и языком. Это один из законов нормальности мира. Ты же, Майя, тоже сразу понимала наш язык, когда попала в Эрталию. А я — ваш.
— Почему ты тогда не понимаешь ворона?
— Потому что мы с Котом местные. Нам нормально его не понимать. А вы — из Первомира, и наш мир сразу встроил вас в языковую систему той земли, куда вы попали. Поэтому вы и «це» вместо «че» не слышите…
— Уже слышим, — буркнул Герман устало. — Давайте спать? Завтра снова отбивать… снова путешествовать на лошадях.
— Знал бы, что ты загремишь с нами, тоже послал бы тебя в конюшни, как Майю, — рассмеялся Бертран. — Завтра будет особенно тяжко, а потом ничего, привыкнешь.
И действительно, следующий день Герман едва пережил, а с третьего стало намного легче, и на пятый Иевлев уже не задумываясь подлетал в седле в ритме лошади.
На тринадцатый день пути, когда девушки уже давно ехали на своих конях, а Герман начал получать удовольствие от неспешной скачки рысью, всадники увидели фигурку, стремительно приближающуюся к ним с юго-западной стороны.
«Всадник», — быстро понял Герман, прищурившись. И похвалил себя за наблюдательность.
«Всадница», — осознал спустя несколько минут.
Четвёрка первомирцев скакала рядом с вороном впереди колонны, поэтому пыль не заволакивала горизонт. Вскоре друзья рассмотрели на вороном коне девушка в длинной одежде, разрезанной спереди и сзади и похожей скорее на стёганный халат, чем на что-либо ещё, надетый поверх штанов. Полы его хлопали на ветру. Множество тонких-тонких косичек развелось чёрной гривой. Медные монисты звенели весело. Подскакав к отряду, девушка на скаку перемахнула на круп коня Эйдэна, схватила ворона за плечи и прижалась к спине щекой.
— Я умерла и ожила! Эйдэн, Третий ворон, ты мне снишься или это ты?
Мужчина обернулся к ней, и Герман удивился тому, что жёсткое, словно высеченное из камня, лицо способно сиять радостной улыбкой.
— Касьма, дочь Ранри, где твоя женская скромность? Разве можно виснуть на мужчине на глазах посторонних?
— Нельзя, — захихикала девушка, почти девочка, тонкая и изящная, загорелая, как орех, — а бросать жену надолго разве можно, Эйдэн, муж мой? Жестокий ты человек! А коли муж злой, то и жена недобрая.
И она вдруг укусила его за ухо.
Эйдэн рассмеялся впервые за все эти дни без насмешки или скрытой горечи.
— Вот тут можно разбить внутренний сад, а водой снабжать его по системе бамбуковых труб. У вас же растёт бамбук?
— Сад? На крыше?
— Да-да, висячий. А вот здесь у нас будет большой зал для пиров. Можно разбивать его раздвижными перегородками-ширмами на те дни, когда пиров нет, чтобы не терять площадь. Получится около восьми комнат.
Герман вымерял шагами пыльную землю, покрытую пожухшей травой. Каган и его свита следовали за Иевлевым по пятам.
— Кстати, как вы относитесь к идее подъёмного стола? — архитектор резко обернулся, и охваченный любопытством повелитель степи едва не напоролся на его грудь. — Как в пушкинском Эрмитаже: открывается пол, поднимается накрытый, задекорированный стол. Удобно: трапеза без слуг, можно говорить на любые темы, не боясь, что вас подслушают.
— Ты колдун! — рассмеялся каган.
Иевлев вздохнул. Все рацпредложения встречались этим возгласом.
— Обыкновенная система винтов и рычагов. Ничего особенного, но выглядит эффектно. Для ваших гостей, которые не разбираются — я уверен — в технике и физике в целом, будет выглядеть колдовством.
Каган наклонил голову набок, поцокал с хитрым видом. Герман отвернулся и украдкой раздражённо выдохнул. Он догадывался, что Охраш ему не поверил, по-прежнему считая всё изложенное выше магией. А, может, согласиться? Действительно сказать, что так и так — колдун, владеет техноволшебством? А потом припугнуть, что, если каган не выпустит из ямы бедолагу Эйдэна, то маг-архитектор обрушит на повелителя какое-нибудь проклятье? Летающий стол, например.
Хорошо, а если не поверит? И бросит в яму всех остальных? И ладно Кот, он мужчина, а Майя и Мари? Так себе из Иевлева лгун, надо признаться. В детстве он умудрялся солгать матери «я не ел зубную пасту», забыв вытереть эту мерзкую клубничную с губ. И до сих пор помнил её горькое: «а я не знала, что мой сын — лжец». Позднее, прогуляв один день в лихой студенческой компании, попытался соврать, что заболел, и сам почувствовал, как краснеет до корней волос. На этом опыты с ложью у Германа закончились. Враньё всегда оставалось для него одним из самых отвратительных пороков человека. А сейчас, ради жизни других — способен?
Герман оглянулся на кагана, стараясь не смотреть слишком уж сверху-вниз.
