Неравнодушие Данаи меня удивило. С последнего жесткого разговора, мы с ней общались только по делу: принимай, держу, да и все. Но еще больше удивили вестники.
Не стесняясь маячащей головы Ания, они радовались моему возвращению — каждый на свой лад. Урут, например, просиял.
— О, Касичка вернулась! А мы уж думали, что ты устала от нас, надоели мы.
— Да что ты! — я покраснела. — Нет, конечно, не надоели! Просто живот прихватило немного.
Я предпочла умолчать о подробностях.
— Женщины… — проскрипел Дандиг, складывая руки на груди. — Лада тоже на живот жаловалась.
Мужчины согласно качнули головами.
— Жаловалась, было дело.
— Да уж, — забурчал Гнор, который выражал эмоции по-своему, — то живот заболит, то голова, то настроения нет, то вот, буря, и все разом пропало. На погоду что ли? Никакого с вами спасу. Мой желудок ржавые пруты переваривает! А у вас каждый месяц крутит. Месяц за месяцем, как колесо. Тыг-тыг-тыг, тыг-тыг-тыг! Да где это видано: женщина — работает?
— Времена пошли не те, да… — поддержали его.
Фыркнув, Гнор отмахнулся, не вступая в диалог.
— Как сегодня-то самочувствие?
Я заполняла книгу, не веря ушам. Гнор? Справляется обо мне?
— Спасибо, все хорошо, — осторожно отозвалась я, стараясь не спугнуть неожиданную заботу. — Хорошо себя чувствую.
— Славно как! А то без тебя, — Урут выглянул из-за Гнора, напряженно покосился на Ания и все же сказал, — скучно. Даже посмотреть некуда.
Я аж подняла глаза, напряженно пытаясь понять, куда именно смотрит Урут, но тот предусмотрительно уставился на стойку, потирая ее пальцем.
— На работу смотреть попробуй, — мрачно отозвался за меня Аний. — Миса в бюро не для смотрин сидит. Тут она не женщина.
— А кто?! — Не выдержав, Урут оторвал глаза от стойки и внимательно оглядел меня, особенно оглядывая область ниже шеи.
Я возмущенно прикрылась рукой.
— Она — рабочий элемент, как и ты, — ответил Аний. — Неприкосновенный.
— А-а… — успокоился Урут. — Вот я на элементы и смотрю… Рабочие.
— Я те сейчас покажу элементы рабочие!
— Да не надо мне твоих! Своих полны штаны… А я тоже неприкосновенный?
— Еще какой. Кому ты нужен?! — не выдержал Гнор. Вестники дружно загоготали.
Я слушала незлобивую утреннюю перебранку, а по телу почему-то разливалось тёплое, уютное чувство принадлежности. Оно напоминало тепло очага… Я вдруг поняла, что бюро приняло меня, меня выбрали, вестники, показавшиеся злыми и неприветливыми, приняли. Я на своем месте, я нужна, никто меня не гонит, наоборот, хотят, чтобы осталась… Как будто я наконец-то нашла свой дом после долгих скитаний. Простенький и небогатый, но мой.
А ведь был еще и целый Рейтор, с которым мы два дня назад, забыв обо всем, целовались в подсобке. Рейтор, который прилетел ко мне домой, как-то угадав, что я заболела. Как он угадал? Откуда узнал, где я живу? Вчера у меня не было сил даже подумать об этом — как уснула в полдень, так проспала до утра. Но сегодня вопросы всплывали на глади дня как поплавки.
Все ответы, какие я придумывала, были приятными. Как-то выведал — неравнодушен. Прилетел — совсем неравнодушен. Неравнодушие вдвойне!
— Вот, улыбается, — сварливо прокомментировал Гнор, — чего улыбается — непонятно. Так-то раздражает немного, но глазам вроде приятно. Ты, бэр Аний, когда улыбался в последний раз? Или не понимаешь, о чем я? Когда губы к ушам подтягивал, спрашиваю?
Гнор не интересовался авторитетами, тыкал совершенно всем. А тем, кому не мог — с теми даже не разговаривал.
— Когда тебя орел на лету прихватил, — совершенно серьезно отозвался Аний.
— Это лет пятнадцать лет назад было!
— То-то и оно. Никакой радости в жизни.
Рейтор прилетел, по своей традиции, позже всех. Как только он вошел в бюро, Аний, вдруг засуетился, засобирался и улетел, оставив полуразобранной половицу на полу. Едва за ним захлопнулась дверь, Рейтор тяжело зыркнул на меня и не помедлил ни на миг: одним движением нахально перемахнул через стойку, наклонился — я так и не успела встать — и без предисловий втянул меня в умопомрачительный нежно-страстный поцелуй. Как будто не было страшной боли, ужасной ночи, когда я думала, что умру, не было вчерашнего бессильного утра с лекарями и следующего пустого дня. Как будто мы только что вылетели из подсобки, пыльные, чихающие и счастливые.
В груди распускались цветы. Снаружи — тоже. Рейтор сжимал в пальцах несколько новых подснежников.
— Будешь ждать меня вечером?
Он провел лепестками по моим губам.
— Ого! — я притворилась возмущенной. — Ты уже занес меня в список своих побед?
Рейтор куснул губы, улыбаясь.
— А ты меня в свой занесла? — он уклонился от ответа.
— Сейчас занесу, — проворчала я, изо всех сил притворяясь строгой, но губы счастливо улыбались. — Распишись…
Я пододвинула ему книгу учета.
И мы опять долго целовались, договорившись встретиться вечером. Зацелованная, с подснежниками и абсолютным ощущением счастья, я даже прикрыла глаза, пытаясь запомнить это чувство — что, наконец-то, нахожусь там, где мое место, где меня ценят, где я — своя. И где есть надежда на будущее.
— Тетенька Ворон! Тетенька Ворон! — раздалось снаружи к полудню.