В больничном корпусе при Ростовском филиале Научно-исследовательского института морфологии мозга висит ночная тишина. Сумрак и тайны в палатах, приглушенный свет в коридорах, ни души, только звук собственных шагов – декорации мистического триллера, но не для медсестры, привыкшей к дежурным ежечасовым обходам. В здании четыре этажа, пятьдесят одноместных палат, свежая отделка и суперсовременное оборудование. Первые два этажа заняты «легкими» больными, отданными на растерзание практикантам, чей жизненный удел и профессиональный потолок – год за годом раздуваться от самомнения, поднимаясь по унавоженной чужими открытиями карьерной лестнице. А здесь, на третьем и четвертом: электронные замки, инвестиции заинтересованных лиц, бумажки о конфиденциальности, строгая дисциплина, риски, высокие зарплаты и даже отдельная столовая.
Медсестра Юля отодвигает шторки на окошках дверей, заглядывает в палаты. Признаки неадекватного поведения, исправно работающее оборудование, само наличие пациента на койке – все записывается ею в журнал. Любое отклонение от нормы это повод к тревожному звонку в кабинет дежурного врача, а то и вышестоящим профессорским лицам.
Иногда девушке приходится нарушать акустику медхрама – с щелчком и писком отворяется нужная дверь, тень медсестры пробегает по спящему лицу пациента, слышится тихий звон металлического подноса, шуршание пакетиков, ее ровное дыхание где-то в голубоватом свечении дисплеев, щелчки тумблеров и кнопок клавиатуры. Заменив капельницу или введя необходимую программу, девушка удаляется. Вновь становится темно и тихо.
В палате №47 Александра Стрельбина горит свет – пластиковая шторка на двери светится ярким белым ореолом. В палате кроме больного находится женщина.
Юля прикладывает электронный ключ к замку и тихо входит.
– …А Георгий (я знаю, тебе неприятно слышать о нем, но ведь он был твоим лучшим другом и к тому же он твой двоюродный брат) недавно ездил в Красноярск на олимпиаду по – как его там – ну, вот этот вот его кружок… инженерный. Вертолетики свои возил… квадрат-ко-птеры. А с Машей они больше не гуляют. Вот вертихвостка, она же и вас рассорила, и его бросила потом. Нехорошо получилось. Она же тебе так нравилась. Помнишь, как ты ей цветы носил, все клумбы оборвал и дома и у соседей? Эх. И что вы оба нашли в ней? Волосы в синий красила, а ты знаешь, как яркие красители портят волосы? Лысой останется на старости лет, вот и все… Я все думаю, если б не она, если б вы с Жорой тогда не рассорились, ничего бы этого с тобой не произошло. Наверно, ты ее сильно, так сильно любил… А вот Сережа снова уехал на Камчатку, на вахту. Наверно, до зимы. Он твой папа, но ты никогда не называл его отцом. Все дядя Сергей да дядя Сергей. Наверно, ему стоило чаще бывать дома, а не в командировках, тогда бы ты привык к нему еще в детстве. Да что уж теперь говорить. Говорят, кто старое помянет, тому глаз вон. Видимо, мне, старухе, только и осталось – старое поминать… Да. Ну что же ты все молчишь и молчишь, а? Скажи маме хоть словечко, посмотри на меня… эх… горе ты мое… Дай бог, чтобы все обошлось.
– Анастасия, – зовет медсестра, стоя в дверях.
Женщина не сразу замечает гостью. Она сидит на низком табурете возле койки, близко наклонившись к пустым глазам парня лет двадцати в синем больничном халате и в кислородной маске, по грудь спрятанным под одеяло. Анастасия Петровна держит в горячих ладонях скорченную, сухую руку сына, ее локти упираются на матрас кушетки.
Позади Александра, слева и справа от него расползались лианы проводов и трубок, соединяющих капельницу, кардиомонитор, кислородный насос и целый ансамбль других приспособлений, в том числе фиксирующих работу мозга, с пациентом. В этой комнате приборов больше, чем в остальных палатах. Гордость института и его же головная боль.
– Анастасия, уже поздно. Вы обещали уйти еще час назад, – настойчиво, но деликатно говорит Юля.
– Извините, – женщина поворачивает голову к медсестре и мимоходом смахивает вдруг набухшую слезинку. – Вы же знаете, я нечасто вижусь с сыном. Я полгода коплю деньги на билет к вам и на проживание.
– Я понимаю, но не могу устроить здесь гостиницу для вас. К тому же профессор скоро придет – время начинать сеанс.
– Я ухожу сразу по его приходу.
– Ваше присутствие сбивает его. Федор Константинович этого не любит, – настаивает медсестра. – И он просил передать, чтобы вы пореже… стенали возле койки. Александр просто долго и крепко спит, но он все слышит. Его нужно подбадривать, вливать силы, чтобы жить.
– Хорошо, извините, – Анастасия покорно отстраняется от сына.
Поздний и единственный ребенок – Анастасия Петровна родила в тридцать семь лет – был ею горячо любим и как бы представлял собой ее раскаяние, ее отдушину перед собой и Богом за беспутно проведенную молодость в поисках великой любви из латиноамериканских сериалов.
