Эти строки перевернули сознание Вернера. Он смотрел в глаза мертвецу с какой-то собственной философией, подробно переосмысливая в голове прочитанное. Сидя на дне воронки, расставив ноги перед собой и чуть согнув их в коленях, он то смотрел на заляпанные кровью страницы дневника, то снова переводил взгляд на убитого беднягу. Взгляд Вернера вызывал жалость, всегда, у всех, и именно этот взгляд с поднятыми бровями, как у ребенка, который совершил проступок и ждет наказания, снова при нем. С таким взглядом он всегда погружался в свои мысли. В дневнике, на странице с описанием 15 июля Вернер заметил высохшие, прозрачные капли, чуть размочившие текст. Он провел по ним пальцем и тяжело вздохнул. Это были слезы, слезы человека, глаза которого уже никогда не смогут проронить ни одной капли. Где-то у него остались родители, где-то осталась частичка его жизни – где-то в сотнях километров отсюда. В попытках спасти свой разум он вел дневник, но теперь он мертв и лежит на нейтральной территории, во Франции, никому уже не нужный. Глядя на мертвого автора дневника, Вернер понял, что чувствует и понимает его больше, чем своего отца, чем мать и всех близких, кто жил в Йене, хоть и не знал даже имени этого солдата. Родные стали в эти дни настолько чужими, словно никогда и не было той жизни в мирном городке. Какой-то яркой и блеклой дымкой теперь видится та встреча друзей в баре. Кажется, это было только вчера, а горьковатый привкус пива до сих пор ощущается во рту. Это было хорошее время. Время, которое неизбежно ушло в прошлое, откуда Вернер может черпать себе приятные воспоминания, что смогут согреть в этом холодном и непокоренном настоящем. А что теперь с Герхардом? Как там поживает Отто? Не ссорятся ли родители и что делают в этот момент? Вечер… возможно, мама готовит свой любимый куриный пирог, ломти которого так нежно таяли во рту. А отец наверно вновь читает колонку «С фронта» из ежедневной газеты.
Окровавленный дневник покойного солдата. Сколько на его страницах трагизма и реалий того, что происходило здесь. Прочитанное заставляет рыть до оголенных нервов собственную душу, пересматривать прошлые идеалы, заменяя их на более реальные вещи, с которыми ты уже не сможешь расстаться никогда. Вернер вспомнил то ужасное письмо, оброненное женщиной в парке. Все эти истории до дрожи напоминают друг друга. Он снова внимательно вгляделся в дневник. «Немыслимая ценность для будущих историков», – пронеслось в подсознании Вернера. Но он не мог себе позволить забрать чужое. Ситуации, подобные этой, сближают – вот что понял Вернер в эту секунду. Он закрыл дневник и убрал его обратно в карман погибшего:
– Это твое, я не хочу забирать, пусть твои мысли останутся только с тобой. Храни тебя Господь, друг мой. – Он согнул ноги в коленях, держа голову на весу и обняв ее руками, смотрел вниз, в проем между ногами. Мысли медленно уходили в воспоминания, и, словно по мановению волшебной палочки, он очутился в Йене.
В сознании всплыл мартовский вечер. Вернер тогда прогуливался по городу, как всегда мечтая о своем будущем. В эти минуты он становился кем угодно: Цезарем, Македонским, Моцартом – смотря какого жанра мысли были у него в голове. Слушая красивую музыку, он представлял, как играет на фортепьяно, а Агнет сидит рядом и с полузакрытыми глазами и нежной улыбкой смотрит на него. Он был влюблен в нее до глубины души. Об этих чувствах знал только лишь он один. Она казалась ему самой красивой девушкой на свете, и, просыпаясь по утрам, лежа в постели, он представлял, как они гуляют по городу, как он защищает ее от хулиганов, как целует, а она нежно и беззащитно улыбается ему в ответ.
Он дошел до угла улицы и увидел ее. Она шла с подругами, держа в правой руке какую-то книгу. Видимо, возвращалась с дополнительных занятий. Он смотрел и понимал, что она для него недосягаема, недоступна. Она симпатизирует только Хайнцу – по крайней мере, Вернеру так казалось, потому что он не раз видел их вместе за беседой, а когда они прогуливались, то Хайнц всегда старался взять ее за руку.
