— Я? Наговариваю? — расхохотался Драгомир, — этот смазливый мальчишка половину девок у князя на подворье перепортил. А уж сколько в городе — не берусь судить. То-то к нашей травнице Маре толпы его баб бегают за зельем от «залета». А ему хоть бы хны, все также ходит и улыбается. Заметь — не женат до сих пор.
Лера хотела сказать в ответ что-то обидное, но внезапно захлопнула рот. Вспышкой пронеслось воспоминание перехваченного взгляда волхва на Яру. Здесь это было, в доме! И она стала свидетелем той нежности и боли, что сверкнула в холодных серых глазах. Получается, Драгомир, как вот этот медведь, прячет под слоем цинизма свою боль. Осознание острой булавкой кольнуло в сердце. Словно впервые, Лера откровенно рассматривала сидящего перед ней мужчину. Умное, волевое лицо, ровный, чуть хищный нос, широкие дуги густых темных бровей. Острые скулы и твердая, четко очерченная линия челюсти. Красив? Несомненно. Не совсем правильные черты лица, подсвеченные внутренней силой, делали его невероятно притягательным. Той магнетической харизмой, которая заставляет оглянуться. Столько внутренней силы и при этом — одиночество. Ежедневная, ежесекундная боль от того, что любимая им женщина — с другим. И этого не изменить.
— Не женат, как и вы. Почему вы не с ней? — тихо, едва слышно спросила Лера. Вопрос вырывается раньше, чем она успевает замолкнуть.
На крохотную долю секунды в серых глазах мелькает та вспышка боли, что она уже видела раньше. И мгновенно, словно ее присыпает пеплом равнодушия, глаза становятся холодными и колючими.
— А почему ты, маленькая глупая девочка, решила, что я перед тобой исповедоваться буду? — Драгомир откидывается в кресле и смотрит с на ее со смесью злости и пренебрежения. Еще пару дней назад она со слезами убежала бы из комнаты. А сейчас отчего-то выпрямилась, усаживаясь на медвежьей шкуре по-турецки. Не было страха, словно какая-то опора поднималась внутри, взметнувшись ярким огненным столбом.
— Я могу и у Яры спросить. Но мне кажется, даже она не знает всех твоих переживаний.
Почему она так спокойна⁈ Почему эти золотые глаза смотрят прямо и уверенно, словно проникая в душу? Поднимая пласт за пластом. И почему он не выбросит ее как котенка за дверь, чтоб в ночной прохладе у девчонки мозги на место встали? Лера была спокойна, как гладь высокогорного озера. В отличие от него. Внутри клокотал комок эмоций, щедро приправленный злостью.
— Она не знает. И тебе знать не обязательно, — процедил он сквозь зубы.
— Вам настолько больно? — в ее больших глазах появилось сочувствие. От этого стало еще горше.
Драгомир резко подался вперед, оказавшись едва ли не нос к носу с огневкой.
— Поясню первый и последний раз: Яра мне кровная сестра. Я поделился с ней своей кровью и силой, чтобы спасти. Иначе она бы погибла. Именно поэтому она никогда, слышишь? — никогда, не посмотрит на меня иначе, как на родственника. Остальное тебя не касается, поняла, мышь?
— Поняла, — совершенно бесстрашно улыбнулась Лера, — вы тоже, как этот медведь. И это здорово. Значит и я когда-нибудь встречу такого же, как вы двое.
Драгомир насмешливо закатил глаза, но отчего-то злость неожиданно улетучилась. Что еще может быть в голове в восемнадцать лет? Романтическая чушь и розовые пони. Он вновь откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу. Уголок губ дернулся в ироничной ухмылке.
— Мышь, а ты своей смертью не умрешь. Мало кому удавалось так нагло дернуть меня за усы.
— Значит будет что вспомнить перед смертью, — огневка одарила его смешливой улыбкой. После чего с непонятным удовлетворением уткнулась в книгу.
На следующий день после занятий Лера старательно записывала в тетрадь заданные упражнения. Те задания, что были устными, она уже проштудировала, уверенно отложив в памяти. А вот письменную работу оставила напоследок. Очень уж сложным был валорский язык. Да еще и словообразование в нем строилось через суффиксы, которые прибавлялись и прибавлялись. Делая короткое слово, в зависимости от смысла, непроизносимой гусеницей-сороконожкой. Вот уж где она плавала! Благо дело одолженные у девчонок тетради были существенным подспорьем, иначе догнать класс, изучавший этот язык уже три года — было нереально. Еще одним существенным подспорьем была Смиренка, которая зубрила этот язык с таким остервенением, что он не мог не поддаться.
Лера корпела над заданием, решив сначала написать черновик, а потом уже переписать его начисто, разве только с кляксами. Вот тут никакие шпаргалки и конспекты не помогали. Это пернатое приспособление, словно в насмешку, расставляло уродливые черные пятна, где вздумается. Особенно предпочитая середину страницы.
— Ты тут? — в кабинет заглянула Яра, — значит, Драг еще не вернулся?
— Нет. Он сказал, что возможно задержится. Ему куда-то далеко сегодня нужно.
— О, прогресс! Ворчун начал делиться своими планами, — усмехнулась воительница, присаживаясь на стол, — держи это тебе, — она протянула что-то замотанное в расшитый рушник.
— Что там?
— Не знаю. Меня просили передать.
