Кормилица, точно обезумев, кинулась к нищему монаху и попросила его прочесть молитвы над умирающей. Монах согласился и сел у изголовья барышни. Но вместо того, чтобы читать молитвы, он обратился к ней с такими словами:
— Жизнь и смерть не во власти человека. Не щадя сил, призывай будду Амида.
Поддерживаемая кавалером, барышня стала чуть слышно возглашать имя будды. Но сейчас же испуганно устремила глаза на тёмный потолок.
— Ах, там огненная колесница!
— Не бойся! Молись будде, и снизойдёт на тебя благо.
Монах слегка возвысил голос. Немного погодя барышня, словно грезя наяву, пробормотала:
— Я вижу золотой лотос. Огромный лотос, похожий на священный зонт.
Монах хотел что-то сказать, но не успел. Барышня прерывающимся голосом проговорила:
— Уже не вижу лотоса. Теперь темно, только ветер свистит во тьме.
— Всем сердцем призывай будду. Отчего не призываешь ты будду?
Монах говорил почти гневно. Но барышня, словно при последнем издыхании, повторяла всё то же:
— Ничего… ничего не вижу. Темно… Только ветер… только холодный ветер свистит во тьме.
Кавалер и кормилица, глотая слёзы, поминали вполголоса имя Амида. Монах, набожно сложив руки, помогал барышне молиться. И так, при словах молитвы, мешавшихся с шумом дождя, на дырявой циновке барышня мало-помалу отошла в царство смерти…
Через несколько дней в лунную ночь оборванный монах, призывавший барышню молиться, опять сидел, обхватив колени, в Западной галерее перед воротами Судзакумон. По освещённой луной дороге, беспечно что-то напевая, шёл самурай. Увидев монаха, он остановился и равнодушно сказал:
— Говорят, с недавних пор здесь у ворот слышится женский плач?
Не поднимаясь с каменных плит, монах ответил одним словом:
— Слушай.
Самурай прислушался. Но, кроме слабого шороха сверчков, не слышно было ничего. В ночном воздухе разносился лишь смолистый запах сосен. Самурай хотел заговорить. Но не успел он произнести и слова, как вдруг откуда-то донёсся тихий-тихий женский стон.
Самурай схватился за меч. Но голос, оставив за собой долгий, протяжный отзвук, где-то бесследно затих.
— Молись будде! — Монах поднял лицо к луне. — То дух никчёмной женщины, не ведающей ни рая, ни ада. Молись будде!
Но самурай, не отвечая, всматривался в лицо монаха. И вдруг, изумлённо шагнув к нему, схватил его за руки.
— Ведь вы — преподобный Найки? Почему в таком месте…
Тот, кого назвали «преподобный Найки», в миру Ёсисигэ Ясутанэ, был благочестивейший буддийский монах, достославный даже среди учеников преподобного Куя.
Это было в послеполуденные часы четырнадцатого мая первого года Мэйдзи, в те послеполуденные часы, когда вышел приказ: «Завтра на рассвете правительственные войска начнут военные действия против отряда сёгитай в монастыре Тоэйдзан. Всем проживающим в районе Уэно предлагается незамедлительно выселиться куда угодно». В галантерейной лавке во втором квартале улицы Ситая после ухода хозяина Когая Масабэя оставался один только большой трёхцветный кот: он тихонько лежал, свернувшись клубком, в углу кухни, у раковины аваби.
В доме с наглухо закрытыми дверьми, разумеется, было совершенно темно даже днём. Не слышно было ни шагов, ни голосов. До слуха доносился только шум дождя, лившего уже несколько дней подряд. Дождь время от времени вдруг потоками проливался на невидимые крыши и опять удалялся в пространство. Всякий раз, когда дождь усиливался, кот округлял свои янтарные глаза. Тогда в кухне, где нельзя было разглядеть даже очага, на миг появлялись два зловещих фосфорических огонька. Но, почувствовав, что кругом ничего не меняется, кот, так и не пошевельнувшись, снова сощуривал глаза в узкие щёлки.
Так повторялось много раз, и наконец кот, уже, видимо, засыпая, больше не открывал глаза. Но дождь по-прежнему то вдруг усиливался, то стихал. Восемь… Восемь без половины… Время шло, и под шум дождя день понемногу клонился к вечеру.
И вот уже близко к семи часам кот, чем-то обеспокоенный, неожиданно широко раскрыл глаза. И в то же время как будто насторожил уши. Дождь уже не лил так сильно. Раздались голоса носильщиков паланкина, пробежавших по улице. Больше ничего не было слышно. Но после нескольких секунд тишины в тёмной кухне вдруг стало как-то светлеть. Дощатый настил возле очага, блеск воды в кувшине без крышки, сосенка бога кухонного очага, шнур от окошка в потолке — всё это одно за другим вырисовывалось из мрака. С беспокойством поглядывая на водосток, кот медленно поднялся во весь свой рост.