— Синко! — вдруг заговорила о-Томи. — Не надо, не стреляй!
Синко перевёл взгляд на о-Томи. Однако дуло пистолета было по-прежнему направлено на кота.
— Известно, что не надо!
— Жалко его убивать! Пощади хоть Микэ.
У о-Томи было теперь совсем другое лицо — обеспокоенное, дрожащие губы её слегка приоткрылись, показывая ряд мелких зубов. Глядя на неё полунасмешливо, полуподозрительно, Синко наконец опустил пистолет. В тот же миг на лице о-Томи отразилось облегчение.
— Кота я пощажу. Но взамен… — Синко произнёс с ударением: — Взамен я возьму тебя.
О-Томи чуть отвела взор. Казалось, в её душе на мгновение вспыхнули одновременно и злоба, и гнев, и отвращение, и печаль, и многие другие чувства. Не переставая внимательно следить за этими переменами в девушке, Синко зашёл сбоку ей за спину и раздвинул сёдзи в комнату за кухней. Там, разумеется, было ещё темнее, чем в кухне. Но в ней можно было разглядеть шкафчик и большое хибати, брошенные при выселении. Синко перевёл взгляд на ворот кимоно о-Томи, влажный от пота. Видимо, о-Томи почувствовала этот взгляд и, вся сжавшись, оглянулась на стоявшего позади Синко. На её щеках уже снова появился прежний румянец. Но Синко как-то странно мигнул, словно заколебавшись, и вдруг снова прицелился в кота.
— Не надо! Не надо, говорят тебе!
О-Томи удержала его и в этот момент выронила бритву.
По лицу Синко пробежала лёгкая усмешка.
— А не надо, так иди туда.
— Противно! — с отвращением пробормотала о-Томи. Но внезапно она встала и, будто на всё махнув рукой, прошла в комнату за кухней. Синко, казалось, был несколько удивлён тем, как легко она примирилась со своей участью. Дождь в это время притих. Сквозь облака, видимо, пробивались лучи вечернего солнца, отчего в кухне понемногу становилось светлее. Стоя в кухне, Синко прислушивался к тому, что делается в комнате рядом. Вот она развязывает пояс. Вот ложится на циновку. Затем всё стихло.
Поколебавшись, Синко шагнул в полутёмную комнату. Там посередине, закрыв лицо руками, лежала на спине о-Томи… Синко, едва взглянув на неё, тут же, словно убегая от чего-то, вернулся в кухню. На его лице было какое-то странное, непередаваемое выражение: не то злость, не то стыд. Он снова вышел на дощатый настил и всё так же, стоя спиной к той комнате, вдруг горько рассмеялся.
— Я пошутил, слышишь, о-Томи-сан? Пошутил. Иди сюда.
…Через несколько минут о-Томи с котом за пазухой и с зонтом в руках о чём-то беззаботно разговаривала с Синко, который стелил на полу свою рваную циновку.
— Послушай, я хотел бы спросить тебя об одной вещи.
Всё ещё чувствуя некоторую неловкость, Синко старался не смотреть на о-Томи.
— О чём?
— Ни о чём особенно… Ведь отдаться мужчине для женщины важнейшая вещь в жизни. А ты была готова на это, чтобы спасти жизнь какой-то кошки… Не слишком ли это много? — Синко замолчал. Но о-Томи только улыбнулась и погладила кота у себя за пазухой. — Ты так любишь этого кота?
— Люблю и Микэ. — О-Томи ответила уклончиво.
— Ты слывёшь очень преданной своим хозяевам. Может быть, ты боялась остаться виноватой перед хозяйкой, если Микэ убьют?
— Ну да, я и Микэ люблю, и хозяйки боюсь. Но только…
О-Томи, склонив голову набок, как бы всматривалась куда-то в даль.
— Как бы это сказать? Поступи я сейчас иначе, у меня сердце было бы не на месте…
Ещё через несколько минут Синко, оставшись один, сидел в кухне, обхватив руками колени, покрытые старым кимоно. Вечерние тени под шорох редкого дождя всё больше и больше заполняли комнату. Шнур от окна в потолке, кувшин с водой у водостока — всё одно за другим исчезало во мраке. И вот в дождевых тучах прокатились один за другим тяжёлые удары храмового колокола в Уэно. Синко, как будто пробуждённый этими звуками, окинул взглядом затихшую комнату. Затем, нащупав черпак, зачерпнул воды.
— Мурака́ми Синдзабуро́… Минамо́то-но Сигэми́цу! Сегодня ты проиграл!
Двадцать шестого марта двадцать третьего года Мэйдзи о-Томи с мужем и тремя детьми проходила через площадь Уэно.
В этот день на Такэнода́й открывалась Третья всеяпонская выставка, вдобавок у ворот Курамо́н уже зацвели вишни, поэтому площадь кишела народом. Сюда же со стороны Уэно беспрерывной вереницей двигались экипажи и коляски рикш. Ма́эда Маса́да, Та́гути У́кити, Сибуса́ва Э́йити, Цу́дзи Си́ндзи, Ока́кура Какудзо́, Гэдзё Macа́o… В этих экипажах и колясках сидели и такие люди.
Муж с пятилетним малышом на руках и со старшим сынишкой, уцепившимся за его рукав, сторонясь толпы, то и дело с беспокойством оглядывался на о-Томи с дочерью, шедших позади. О-Томи всякий раз отвечала ему своей светлой улыбкой. Разумеется, двадцать лет принесли ей старость. Однако ясное сияние её глаз не совсем померкло. В четвёртом или пятом году Мэйдзи она вышла замуж за хозяйского племянника Когая Масабэя. Муж её тогда имел маленькую часовую мастерскую в Йокогама, теперь — на Гиндза.