Даже по пути к месту казни на краю деревни трое верующих, во главе с Дзёаном-Магосити, не обнаруживали никаких признаков страха. Местом казни был избран каменистый пустырь рядом с кладбищем. Их привели туда, прочитали им, в чём состоят их преступления, и привязали к толстым четырёхугольным столбам. Затем столбы укрепили в середине пустыря, поставив справа Дзёанну-о-Суми, в середине Дзёана-Магосити и слева Марию-о-Гин. О-Суми от продолжительных пыток казалась постаревшей. И у Магосити на заросших щеках не было ни кровинки. А о-Гин? О-Гин по сравнению с ними обоими не так уж сильно изменилась. Но у всех троих, стоявших на хворосте, лица были спокойны.
Вокруг места казни давно уже собралась толпа зевак. А там, позади зрителей, несколько кладбищенских сосен распростёрли в небе свои ветви, похожие на священные балдахины.
Когда все приготовления были окончены, один из стражей торжественно выступил вперёд, стал перед приговорёнными и сказал, что им даётся время одуматься и отречься от святого учения.
— Подумайте хорошенько, если отречётесь от святого учения, верёвки сейчас же развяжут.
Но приговорённые не отвечали. Они смотрели в высокое небо, и на губах у них даже блуждала улыбка.
И наступила небывалая тишина. Не только стражи, но даже зрители затихли в эти минуты. Глаза всех, не мигая, устремились на лица приговорённых. Но не от волнения все затаили дыхание. Зрители ждали, что вот-вот загорится огонь, а стражам так наскучило ждать казни, что даже не хотелось разговаривать.
И вдруг все присутствующие отчётливо услышали:
— Я отрекаюсь от святого учения.
Голос принадлежал о-Гин.
Зрители зашумели. Но гул голосов сразу же опять сменился тишиной. Магосити, обернувшись к о-Гин, горестно произнёс угасающим голосом:
— О-Гин! Тебя завлёк дьявол! Если ты ещё каплю потерпишь, ты узришь лик господа.
Не успел он договорить, как, собрав последние силы, словно издалека, подала голос о-Суми:
— О-Гин! О-Гин! В тебя вселился дьявол! Молись!
Но о-Гин не отвечала. Только глаза её смотрели туда, где позади толпы кладбищенские сосны распростёрли свои ветви, похожие на священные балдахины. Тем временем другой страж приказал развязать о-Гин.
Увидев это, Дзёан-Магосити закрыл глаза, словно покоряясь судьбе.
— Всемогущий господь, да будет воля твоя!
Освобождённая от верёвок, о-Гин некоторое время стояла, растерянно глядя перед собой. Но, взглянув на Магосити и о-Суми, она вдруг упала перед ними на колени и, ни слова не говоря, залилась слезами. Магосити не открывал глаза. О-Суми отвернулась, даже не взглянув на о-Гин.
— О отец, о мать, прошу вас, простите меня! — заговорила наконец о-Гин. — Я отреклась от святого учения. Это оттого, что я вдруг заметила вон там ветви сосен, похожие на священные балдахины. Мои родители, покоящиеся под сенью этих кладбищенских сосен, не знали святого господнего учения и, наверно, низвергнуты в инфэруно. И если бы теперь я одна вошла во врата парайсо, не было бы мне родительского прощенья. Я последую за родителями в ад. О отец, о мать, идите к Дзэсусу-сама и Мария-сама. А я, отрёкшаяся от святого учения, не могу больше жить…
Проговорив всё это прерывающимся голосом, о-Гин зарыдала. Тогда и из глаз Дзёанны-о-Суми прямо на груду хвороста под её ногами покатились слёзы. Разумеется, готовясь войти в парайсо, бесплодно вздыхать — это верующим никак не пристало. Дзёан-Магосити, с горестью обернувшись к привязанной рядом жене, гневно крикнул пронзительным голосом:
— И тебя увлёк дьявол? Если хочешь отречься от святого учения, сделай милость, отрекайся сколько угодно. Я один сгорю у вас на глазах.
— Нет, я умру с тобой! Но это… — глотая слёзы, выкрикнула о-Суми, — но это не потому, что я хочу попасть в парайсо. Я только хочу с тобой… всегда быть с тобой.
Магосити долго молчал. Лицо его то бледнело, то снова разливалась по нему кровь. На лбу каплями выступил пот. Магосити духовным взором видел сейчас свою анима. Видел ангела и дьявола, борющихся за его душу. Если бы в эту минуту о-Гин, рыдавшая у его ног, не подняла голову… Но нет, лицо о-Гин уже было обращено к нему. И со странным блеском в глазах, полных слёз, она пристально посмотрела на Магосити. В её взоре сияла не только невинная девичья душа. В нём сияла душа человека — душа «изгнанной дочери Эва».
— Отец! Пойдём в ад! И мать, и меня, и того отца, и ту мать — всех нас унесёт дьявол.
И Магосити пал.
Из столь многих в нашей стране преданий о мучениях ревнителей веры этот рассказ дошёл до нас как пример самого постыдного падения. Да, когда они все трое отреклись от святой веры, даже зрители — старые и молодые, мужчины и женщины — все их осудили. Может быть, от досады, что не удалось увидеть сожжение на костре, ради которого они собрались. И, как говорит предание, дьявол от чрезмерной радости всю ночь, обратившись огромной книгой, летал над местом казни. Впрочем, был ли это успех, достойный столь безрассудного ликования, автор сильно сомневается.
Ясукити знал хозяина этой лавки очень давно.