…Цзинь-хуа сидела на стуле из красного сандалового дерева и кушала палочками разные блюда, расставленные на столике. Тут были ласточкины гнёзда, акульи плавники, тушёные яйца, копчёный карп, жареная свинина, уха из трепангов — всего не перечесть. А посуда вся состояла из красивых блюд и мисок, сплошь расписанных голубыми лотосами и золотыми фениксами.
За её спиной было окно, завешанное кисейной занавеской, и оттуда — там, должно быть, протекала река — слышалось непрестанное журчанье воды и всплеск вёсел. Цзинь-хуа казалось, будто она в своём родном с детства Циньвае. Но она, несомненно, находилась сейчас в небесном граде, в доме у Христа.
Время от времени Цзинь-хуа опускала палочки и осматривалась кругом. Но в просторной комнате видны были только столбы с резными фигурами драконов и горшки с большими хризантемами, окутанные паром от кушаний; кроме неё, больше не было ни души.
И всё же, как только блюдо пустело, перед глазами Цзинь-хуа, распространяя тёплый аромат, откуда-то появлялось другое. И вдруг жареный фазан, к которому она ещё не успела прикоснуться, захлопал крыльями и, опрокинув сосуд с вином, взвился к потолку.
В это время Цзинь-хуа заметила, что кто-то неслышно подошёл сзади к её стулу. Поэтому, не кладя палочек, она быстро оглянулась. Там, где, как она почему-то думала, должно было находиться окно, вместо окна на стуле из сандалового дерева, застланном атласным покрывалом, с длинной бронзовой трубкой для кальяна в зубах величественно сидел незнакомый иностранец.
Цзинь-хуа с первого же взгляда увидела, что это тот самый мужчина, который пришёл к ней сегодня ночью. Только над головой этого иностранца, на расстоянии одного сяку, висел в воздухе тонкий светящийся ободок, похожий на трёхдневный месяц.
Тут вдруг перед Цзинь-хуа, как будто выскочив прямо из стола, появилось на большом блюде вкусное ароматное кушанье. Она сейчас же протянула палочки и хотела было взять лакомый кусочек, но вдруг вспомнила о сидящем сзади иностранце, оглянулась через плечо и застенчиво сказала:
— Не сядете ли и вы сюда?
— Нет, ешь одна. Если ты съешь это, то твоя болезнь за ночь пройдёт.
Иностранец с нимбом, не вынимая изо рта длинной трубки для кальяна, улыбнулся улыбкой, исполненной беспредельной любви.
— Значит, вы не хотите покушать?
— Я? Я не люблю китайской кухни. Ты меня ещё не узнала? Иисус Христос никогда не ел китайских блюд.
Сказав это, нанкинский Христос медленно поднялся с сандалового стула и, подойдя сзади, нежно поцеловал в щёку ошеломлённую Цзинь-хуа.
Цзинь-хуа очнулась от райского сна, когда по тесной комнате уже разливался холодный осенний рассвет. Но под пыльным пологом в постели, похожей на лодочку, ещё царил тёплый полумрак. В этой полутьме смутно вырисовывалось запрокинутое, с ещё закрытыми глазами, лицо Цзинь-хуа, закутанной по самый подбородок в выцветшее старое шерстяное одеяло. На бледных щеках, вероятно от ночного пота, слиплись спутанные напомаженные волосы, а между полураскрытыми губами, как крупинки риса, чуть белели мелкие зубки.
Хотя Цзинь-хуа проснулась, душа её ещё бродила среди видений её сна — пышные хризантемы, плеск воды, жареные фазаны, Иисус Христос… Но под пологом становилось всё светлей, и в её блаженные грёзы стало вторгаться отчётливое сознание грубой действительности, сознание того, что вчера она легла на эту тростниковую постель вместе с таинственным иностранцем.
«А вдруг болезнь пристанет к нему…»
От этой мысли Цзинь-хуа сразу стало тяжело, и ей показалось, что она не в силах будет сегодня утром ещё раз взглянуть ему в лицо. Но, уже проснувшись, всё ещё не видеть его милого загорелого лица было для неё ещё тяжелей. Поэтому, немного поколебавшись, она робко открыла глаза и окинула взглядом постель под пологом, где уже стало совсем светло. Однако, к её удивлению, рядом с ней, кроме неё самой, закутанной в одеяло, не было не только иностранца с лицом, похожим на распятого Христа, но и вообще никого.
«Выходит, и это мне приснилось»…
Цзинь-хуа сбросила грязное одеяло и привстала. Затем, протерев обеими руками глаза, она приподняла тяжело свисавший полог и всё ещё заспанными глазами оглядела комнату.
В комнате в холодном утреннем воздухе все предметы вырисовывались с беспощадной отчётливостью. Старенький стол, потухшая лампа, стулья — один валялся на полу, другой был повёрнут к стене, — всё было так же, как накануне вечером. Мало того, в самом деле, на столе, среди разбросанных арбузных семечек, тускло блестело маленькое бронзовое распятие. Мигая ослеплёнными глазами и оглядывая комнату, Цзинь-хуа некоторое время сидела на смятой постели и, зябко поёживаясь, не двигалась с места.
— Нет, это был не сон… — прошептала Цзинь-хуа, думая о непонятном исчезновении иностранца. Конечно, можно было подумать, что он потихоньку ушёл из комнаты, пока она спала. Но ей не верилось, что он, так горячо её ласкавший, ушёл, не сказав ни слова на прощанье, — вернее, ей было слишком тяжело этому поверить. К тому же она забыла получить у таинственного иностранца обещанные десять долларов.
«Неужели он и вправду ушёл?»