Однако настоятель, чувствительный при всём своём молодечестве, втайне лелеял мысль о том, чтобы, если возможно, найти ребёнку его настоящих родителей. Когда настоятель поднимался на амвон — и теперь ещё можете увидеть на столбе у ворот старенькую дощечку с надписью: «Проповедь ежемесячно шестнадцатого числа» — он, приводя в пример случаи из древности в Японии и в Китае, с жаром говорил, что не забывать своей родительской любви — значит воздавать благодарность Будде. Но дни проповедей проходили один за другим, а не находилось никого, кто бы явился сам и назвался отцом или матерью подкидыша. Впрочем, нет, один раз, когда Юноскэ было три года, случилось, что пришла сильно набелённая женщина, заявившая, что она его мать. Но она, по-видимому, замышляла использовать подкидыша для недоброго дела. И так как тщательные расспросы обнаружили, что женщина эта внушает подозрения, вспыльчивый настоятель жестоко её выругал и, чуть не пустив в ход кулаки, тут же выгнал вон.
И вот настала зима двадцать седьмого года Мэйдзи, когда пошли усиленные слухи о японо-китайской войне; шестнадцатого числа в обычный день проповеди, когда настоятель вернулся в свою келью, вслед за ним вошла изящная женщина лет тридцати четырёх — тридцати пяти. В келье возле очага, на котором стоял котёл, Юноскэ чистил мандарин. Увидев его, женщина без всяких приготовлений протянула к настоятелю просительно сложенные руки и, подавляя дрожь в голосе, решительно сказала: «Я мать этого ребёнка». Настоятель, естественно, изумлённый, некоторое время не в силах был даже с ней поздороваться. Но женщина, не обращая на него внимания, уставившись глазами в циновку на полу, словно затвердив наизусть, — хотя её душевное волнение отражалось во всём её облике, — вежливо и обстоятельно выражала благодарность за воспитание ребёнка до того дня.
Так это продолжалось некоторое время, пока настоятель, подняв свой веер с красными спицами, не заставил её сначала рассказать, почему она подкинула ребёнка. Тогда, по-прежнему не поднимая глаз от циновки, женщина рассказала следующее.
Пять лет тому назад её муж открыл рисовую лавку на улице Тавара-мати в Аса́куса. Но не успел он получить первую прибыль, как растратил всё своё состояние, и тогда они решили потихоньку уехать в Йокогаму. Но их связывал по рукам и ногам только что родившийся у них мальчик. Вдобавок у матери, к несчастью, совсем не было молока, и поэтому в тот вечер, перед самым отъездом из Токио, супруги, обливаясь слезами, подкинули младенца к воротам храма Сингёдзи.
Потом с помощью одного едва знакомого человека они, даже не пользуясь поездом, добрались до Йокогамы, муж поступил на службу в извозное заведение, а женщина пошла служить в лавку, и два года они работали не покладая рук. Судьба ли тем временем повернулась к ним лицом, только летом третьего года хозяин извозного заведения, ценя честную работу мужа, поручил ему вести недавно открытое маленькое отделение на улице Омото-дори в районе Хоммоку-хэн. Лишнее говорить, что женщина сейчас же оставила своё место и стала жить с мужем.
Дела в отделении шли довольно бойко. Кроме того, на следующий год у них родился мальчик. Разумеется, в это время в глубине души у них зашевелились горькие воспоминания о брошенном дитяте. В особенности женщине, когда она подносила к ротику младенца свою бедную молоком грудь, всегда отчётливо вспоминался вечер их отъезда из Токио. Но работы по заведению было много, ребёнок день ото дня подрастал. В банке у них появились кое-какие сбережения. Так обстояло дело, и как бы то ни было, супруги снова получили возможность зажить счастливой семейной жизнью.
Но повезло им не надолго. Не успели они порадоваться, как весной двадцать седьмого года муж заболел тифом и, не пролежав и недели, сразу скончался. Если бы только это одно, то женщина, вероятно, примирилась бы с судьбой, но безутешной её сделало то, что не наступил и сотый день со смерти мужа, как долгожданный ребёнок вдруг умер от дизентерии. В то время женщина днём и ночью рыдала как безумная. Нет, не только в то время. Почти полгода она была как потерянная.
Когда её горе стало утихать, первое, что всплыло в её душе, — это мысль повидать подкинутого старшего сына. «Если только этот ребёнок жив и здоров, я возьму его к себе и воспитаю сама, как бы ни было мне тяжело», — думала она и от нетерпения не находила себе места. Она сейчас же села в поезд и, как только приехала в милый её сердцу Токио, тут же пошла к воротам милого её сердцу храма Сингёдзи. Это было как раз шестнадцатого, в день проповеди.
Она хотела сейчас же подойти к покоям настоятеля, чтобы узнать у кого-нибудь о ребёнке. Но пока проповедь не кончилась, она, конечно, не могла повидаться с настоятелем. Поэтому, горя нетерпением, она замешалась в толпу благочестивых мужчин и женщин, заполнивших весь храм, и краем уха стала слушать проповедь настоятеля Ниссо или, вернее сказать, просто стала ждать, пока кончится проповедь.