С тяжёлым сердцем она хотела было надеть сброшенную на одеяло чёрную шёлковую кофту. Но вдруг её протянутая рука остановилась, и лицо залила живая краска. Услышала ли она за крашеной дверью звук шагов таинственного иностранца или запах водки, пропитавший подушки и одеяла, пробудил смутившие её воспоминания ночи? Нет, в этот миг Цзинь-хуа почувствовала, что благодаря чуду, свершившемуся в её теле, злокачественные сифилитические язвы за одну ночь бесследно исчезли.
«Значит, это был Христос!»
Не помня себя, она в одной рубашке чуть не скатилась с постели и, преклонив колена на холодном каменном полу, как прекрасная Мария из Магдалы, беседовавшая с воскресшим господом, вознесла горячую молитву.
Однажды вечером весной следующего года молодой японский турист, который когда-то уже посещал Цзинь-хуа, опять сидел против неё за столом при тусклом свете лампы.
— А распятие-то всё ещё висит? — заметил он в разговоре слегка насмешливым тоном, и тогда Цзинь-хуа, сразу же сделавшись серьёзной, рассказала ему удивительную историю о том, как Христос, сойдя однажды ночью в Нанкин, исцелил её от болезни.
Слушая этот рассказ, молодой японский турист думал про себя вот что:
«Я знаю этого иностранца. Это японо-американский метис. Зовут его, кажется, Джордж Мерри. Он хвастался моему знакомому корреспонденту из агентства Рейтер, что однажды в Нанкине провёл ночь с проституткой, с христианкой, а когда она сладко заснула, потихоньку сбежал! Когда я прошлый раз был в Нанкине, он как раз остановился в том же отеле, что и я, так что в лицо я его до сих пор помню. Он выдавал себя за корреспондента английской газеты, но был совершенно недостойный, дурной человек. Потом он на почве сифилиса сошёл с ума… Выходит, что он, пожалуй, заразился от этой женщины. А она до сих пор принимает этого беспутного метиса за Христа! Открыть ли ей глаза? Или промолчать и оставить её навеки в этом сне, похожем на старинные западные легенды?..»
Когда Цзинь-хуа кончила, он, как будто опомнившись, зажёг спичку и закурил душистую сигару. И, нарочно приняв заинтересованный вид, выжал из себя вопрос:
— Вот как… Странно… И ты ни разу с тех пор не болела?
— Нет, ни разу, — не колеблясь ответила Цзинь-хуа с ясным лицом, продолжая грызть арбузные семечки.
На улице Нагасуми-тё в Аса́куса есть храм Сингёдзи — нет, это не большой храм. Впрочем, там имеется деревянная статуя святого Нитиро́, так что у него есть своя история. Осенью двадцать второго года Мэйдзи у ворот этого храма был подкинут мальчик. Разумеется, ему не было и года, и бумажки с именем при нём не оказалось. Завёрнутый в кусок старого жёлтого шёлка, он лежал головой на женских дзори с оборванными шнурками.
Настоятелем храма Сингёдзи в ту пору был старик по имени Та́мура Ниссо́; как раз когда он совершал утреннюю службу, к нему подошёл пожилой привратник и сообщил, что подкинули младенца. Настоятель стоял лицом к статуе будды; почти не оглядываясь на привратника, как будто ни в чём не бывало, он ответил:
— Вот как! Принеси его сюда.
Больше того, когда привратник робко принёс младенца, настоятель сейчас же взял его на руки и стал беззаботно ласкать, говоря:
— А славный мальчуган! Не плачь! Не плачь! С нынешнего дня я возьму тебя на воспитание.
Обо всём этом привратник, питавший слабость к настоятелю, нередко рассказывал прихожанам, продавая им ветки иллиция и курительные свечи. Вы, может быть, не знаете, что настоятель Ниссо раньше был штукатуром в Фукугава, но девятнадцати лет от роду упал с подмостков, потерял сознание и вдруг возымел желание уйти в монахи. Очень странный был человек и нрава неуёмного.
Настоятель назвал этого подкидыша Юноскэ и стал воспитывать его, как родного сына. Я сказал «стал воспитывать», однако так как дело было в храме, куда со времени революции не ступала нога женщины, то это оказалось задачей нелёгкой. И нянчился, и заботился о молоке — всё делал в свободное от чтения сутр время сам настоятель. Да что, однажды, когда Юноскэ заболел, кажется, простудился, — а как раз, к несчастью, служили панихиду по знатному прихожанину Каси-но Ниситацу, — настоятель, одной рукой прижимая к груди пылающего жаром ребёнка, а в другой держа хрустальные чётки, как обычно, спокойно читал сутры.