Этим одним он немало всех удивил, но нельзя было не удивиться ещё больше тому, что этот странный молодой человек — уже пользующийся некоторой известностью начинающий писатель.
— Это был Гаршин.
Когда Тургенев услышал это имя, ему ещё раз захотелось попытаться вовлечь Толстого в разговор: помимо того, что отчуждённость Толстого становилась ему всё неприятней, теперь появился удобный повод: когда-то он первый обратил внимание Толстого на произведения Гаршина.
— Неужели Гаршин? Кажется, его рассказы неплохи. Я не знаю, что вы после того читали, но…
— Кажется, неплохи.
Всё-таки Толстой ответил равнодушно, лишь бы отделаться…
Тургенев встал и принялся ходить по кабинету, покачивая седой головой. Его тень, которую отбрасывала на стену стоявшая на столе свеча, то росла, то уменьшалась. Он шагал молча, заложив руки за спину и не отводя грустных глаз от голых досок пола.
В душе Тургенева одно за другим всплывали яркие воспоминания более чем двадцатилетней давности — того времени, когда он был дружен с Толстым. Как Толстой, тогда офицер, прокутив несколько ночей подряд, нередко приходил ночевать к нему в его петербургскую квартиру… Как Толстой в гостиной у Некрасова, победоносно глядя на него, забывал всё на свете в своих нападках на Жорж Санд… Как Толстой, который как раз тогда написал «Двух гусаров», гуляя с ним в лесу Спасского, останавливался и восхищался красотой летних облаков… И, наконец, как Толстой в доме у Фета и сам он, сжав кулаки, бросали в лицо друг другу самые ужасные оскорбления… Какое ни возьми из этих воспоминаний, всегда упрямый Толстой был человеком, не признающим за другими никакой искренности. Человеком, который во всём, что делают другие, подозревает фальшь. И так не только тогда, когда то, что делали другие, расходилось с тем, что делает он сам. Пусть кто-нибудь распутничал так же, как он, он не мог простить распутство другому так, как он прощал его себе самому. Он не мог поверить даже тому, что другой способен так же чувствовать красоту летних облаков, как чувствует он сам. Он ненавидел и Жорж Санд потому, что питал сомнение в её искренности. И когда он одно время порвал с Тургеневым… Да нет, и теперь, как и раньше, он в утверждении, что Тургенев убил вальдшнепа, подозревает ложь…
Тургенев глубоко вздохнул и остановился перед нишей. В нише, освещённой далеко стоящей свечой, смутной тенью вырисовывался мраморный бюст. Это был бюст старшего брата Льва Толстого — Николая. Подумать только, с тех пор как ушёл из жизни дорогой и ему, Тургеневу, привязчивый к людям Николай, прошло уже больше двадцати лет. Если бы брат мог хоть вполовину так, как Николай, считаться с чувствами других… Словно не замечая, как текут часы весенней ночи, Тургенев долго стоял перед нишей, устремив на полутёмный бюст печальные глаза…
На другое утро Тургенев довольно рано вышел в залу, которая в этом доме служила столовой. Стены залы увешаны были портретами предков, — и под одним из них Толстой за столом просматривал почту. Кроме него, в зале не было больше никого.
Старики писатели поздоровались.
Тургенев и теперь, всматриваясь в выражение лица Толстого, готов был помириться с ним, заметь он хоть малейший признак доброжелательности. Но Толстой, всё ещё раздражённо проронив два-три слова, в том же полном молчании возобновил просмотр почты. Тургенев придвинул стоящий поблизости стул, взял со стола газету и волей-неволей тоже безмолвно принялся читать. В сумрачной зале некоторое время не слышалось ни звука, кроме бульканья кипящего самовара.
— Хорошо спали ночь? — обратился Толстой к Тургеневу, окончив просмотр почты и как будто о чём-то подумав.
— Хорошо.
Тургенев опустил газету и ждал, что Толстой заговорит ещё раз. Но хозяин, наливая себе из самовара чай в серебряную чашку, больше не произнёс ни слова.
Так повторилось раз или два, и Тургеневу, как и накануне вечером, всё тяжелее было смотреть на недовольное лицо Толстого. В особенности сейчас, утром, когда с ними не было никого из посторонних, ему становилось прямо невмоготу. «Хоть бы жена Толстого пришла», — несколько раз подумал он, внутренне волнуясь. Но почему-то всё ещё никто не приходил.
Пять минут, десять минут… Словно не в силах больше вытерпеть, Тургенев бросил газету и неуверенно встал со стула.
В это время за дверью раздались громкие голоса и топот ног. Слышно было, как наперегонки с шумом взбегали по лестнице… И в тот же миг дверь резко распахнулась, и в комнату, оживлённо болтая, влетело несколько мальчиков и девочек.
— Папа! Нашёлся!
Илья, стоявший впереди других, с торжеством потряс чем-то, что держал в руке.
— Я первая заметила! — закричала Татьяна, очень похожая на мать, не желая уступать брату. — Он, видно, зацепился, когда падал. Повис на ветке берёзы, — объяснил наконец самый старший — Сергей.
Толстой ошеломлённо обводил глазами детей. Но когда он понял, что вчерашний вальдшнеп благополучно найден, на его заросшем бородой лице сразу появилась ясная улыбка.
— Вот как? Зацепился за ветку дерева? Вот почему собака его не нашла.