Дорога до Воронки пролегала через поля ржи. Поднявшийся на закате лёгкий ветерок, тихо пролетая над колосьями, доносил запах земли. Толстой с ружьём за плечами шагал впереди. Время от времени, обернувшись назад, он заговаривал с Тургеневым, который шёл рядом с его женой. Каждый раз автор «Отцов и детей», как будто с некоторым удивлением поднимая глаза, обрадованно отвечал мягким голосом и при этом иногда смеялся хриплым смехом, от которого тряслись его плечи. По сравнению с грубоватым Толстым его манера говорить была изящной и притом несколько женственной.
Когда дорога пошла полого в гору, к ним подбежали два деревенских мальчика, видимо, братья. При виде Толстого оба они сразу остановились и поклонились. Потом, сверкая подошвами босых ног, опять опрометью побежали в гору. Сзади один из детей Толстого громко крикнул им что-то вслед. Но те, как будто не слыша, бежали дальше и скрылись из виду во ржи.
— Деревенские дети интересны! — обратился к Тургеневу Толстой, подставляя лицо лучам заходящего солнца. — Случается, что, слушая эту детвору, я учусь простым, прямым оборотам речи, о которых мы и понятия не имеем.
Тургенев обернулся. Теперь он не тот, что раньше. Раньше слова Толстого волновали его, как ребёнка, и он иронизировал…
— Недавно, когда я учил эту детвору, — продолжал Толстой, — один вдруг хотел выскочить из класса. Я его спрашиваю: «Ты куда?» — а он говорит: «Мелку откусить». Не сказал ни «взять мелку», ни «отломить мелку», а сказал именно «откусить». Употребить такое слово могут только русские дети, которые действительно откусывают мел зубами. Нам, взрослым, так не сказать.
— В самом деле, на это способны одни только русские дети. И когда я слышу такие разговоры, я остро чувствую, что вернулся в Россию.
Тургенев огляделся, как будто увидел поля ржи впервые.
— Да, пожалуй. Во Франции даже дети не стесняются курить папиросы.
— Да, кстати, ведь, кажется, и вы в последнее время совсем перестали курить? — Толстая искусно избавила гостя от возможных колкостей Толстого.
— Да, я совсем бросил курить: в Париже были две красавицы, которые говорили, что от меня несёт табаком и поэтому они не позволят мне их целовать.
На этот раз криво усмехнулся Толстой.
Тем временем перешли через Воронку и добрались до места тяги. Это была болотистая поляна недалеко от речки, где лес уже редел.
Толстой уступил Тургеневу лучшее место, а сам стал шагах в полутораста в углу поляны. Толстая стала возле Тургенева, а дети разбрелись кто куда.
Небо ещё алело. Ветви деревьев, оплетавшие небо, туманно дымились — это, конечно, теснилась на них душистая молодая листва. Тургенев стоял с ружьём в руке и словно пронзал взором листву. Из сумрачной глубины леса время от времени доносился лёгкий шорох еле заметного ветерка.
— Малиновки и чижи поют, — как будто про себя сказала Толстая, склонив голову набок.
Медленно, в молчании, прошло полчаса.
Тем временем небо стало как вода. Только там и сям белели стволы берёз. Вместо пения малиновок и чижей теперь изредка долетал крик поползня… Тургенев опять стал пронзительно всматриваться в листву. Но в глубине леса всё уже погрузилось в вечерний сумрак.
Вдруг по лесу разнёсся звук выстрела. Не успел он отзвучать, как ожидавшие поодаль дети наперегонки с собакой бросились искать добычу.
— Ваш супруг меня опередил, — сказал Тургенев, с улыбкой оглянувшись на Толстую.
Вскоре, пробираясь через густую траву, к матери подбежал второй сын — Илья. Он сообщил, что Толстой застрелил вальдшнепа.
Тургенев вмешался в разговор:
— А кто нашёл?
— Дора (кличка собаки). Когда она его отыскала, он ещё был живой.
Опять обернувшись к матери, мальчик, здоровое личико которого разгорелось от возбуждения, принялся подробно рассказывать, как Дора нашла вальдшнепа.
В воображении Тургенева мелькнула картинка рассказа вроде главы из «Записок охотника».
Когда Илья ушёл, опять воцарилась прежняя тишина. Из сумрачной глубины леса лился весенний аромат молодой листвы и запах сырой земли. По временам издалека слышался крик какой-то сонной птицы.
— А это?
— Зяблик, — сейчас же ответил Тургенев.
Зяблик вдруг смолк. И на некоторое время в вечернем сумраке леса не слышалось ни звука. Небо… замер малейший ветерок, небо понемногу окутывало безжизненный лес своей синевой, — и вдруг над головой с печальным криком пролетела иволга.
Звук выстрела снова нарушил безмолвие леса спустя целый час.
— Видно, Лев Николаевич и в охоте на вальдшнепов меня побивает, — сказал Тургенев, пожимая плечами и смеясь одними глазами.
Топот бегущих детей, изредка лай Доры… Когда опять всё затихло, на небе уже там и сям крапинками сверкали звёзды. Лес, насколько хватал взгляд, замкнулся в молчании ночи, не шевелилась ни одна ветка. Двадцать минут, тридцать минут… скучно тянулось время, и вместе с тем во влажной темноте к ногам откуда-то подползал белесоватый туман. Но всё ещё не было никаких признаков появления вальдшнепов.
— Что это сегодня сделалось? — пробормотала Толстая, и в словах её прозвучало сочувствие. — Редко так бывает, но…
— Слушайте! Соловей поёт.